«Так тут я», - оттюкала я, добавив для убедительности несколько цветистых абзацев.

Он тотчас откликнулся элегантным (ну как и положено французу) письмом, мол, вот наконец-то то, что он так долго искал. Прелестный французский, эрудиция, полет фантазии и бла-бла-бла. (Потом он, правда, окажется бельгийцем, но это будет уже не важно).

И тут же – а что размусоливать? – крохотный такой абзацик, запевка будущего общего романса. Мол, в банк врываются бандиты. И героиня, что только что отошла от кассы… А дальше, пожалуйста, ваша роль, ваш текст от ее имени.

Героиня плюхнулась в обморок, изящно подогнув ножку и оголив круглую коленку, - не стала заставлять я себя ждать. – Стройный бандюган, скрипя кожаными ремнями, нагнулся, чтобы вырвать из рук несчастной сумочку, и ухо его обдал ее жаркий шепот:

- Господин ищет рабыню, которая за него напишет серию порнорассказов? И с которой не надо расплачиваться даже миской бобов под чесночным соусом?

И – «отправить».

Но наш сервис, невеликий, не могучий и такой предсказуемый…

Связь прервалась, письмо пропало. А когда призывно замигал интернетовский огонек, в мою голову уже успела прийти вторая мысль. Более зрелая.

Серию рассказов? А какие проблемы? Легко. Но если мы пишем в соавторстве, отчего же нам обоим их не опубликовать? Наши краткие новеллы там, у себя, в Бельгии, он превратит в свой «мужской» роман. А я здесь, у себя на родине, напишу женский. Это будут две реки, сбежавшие в разные стороны из одного ледника.

Он хочет порно? Он уверен, что «рулить» будет он? Что ж… Мужчины вообще думают, что это их мир.

Порно мне неинтересно. У нас будет красивый эротический роман. Или любовный? Может быть, психологическая драма? А вдруг случится трагедия?

Кто ж знает, кто ж знает… Ледник только начал подтаивать.

                  ***

Гера Кирьянова была преподавателем русского языка, русской литературы и истории культуры славянских народов. Жила она в небольшом российском городе, с утра до вечера была занята в институте, дни улетали как листки отрывного календаря и она, можно сказать, не заметила, как из молодого специалиста превратилась в женщину бальзаковского возраста.

В тот день на кафедре, где Кирьянова проверяла курсовые, к ней подошла лаборантка и спросила, по своему обыкновению тихо и так, словно была в чем-то виновата:

- Мы тут думаем, чтобы вам подарить, Гера Павловна. Может быть, французские духи? А какие?

Гера подняла голову. С минуту смотрела на лаборантку, все еще не видя ее и не понимая, что за бред та несет? Какие духи? Сессия на носу, и государственные экзамены в июне.

И ахнула. И совсем не профессорским тоном пролепетала:

- Духи? Как хотите, Машенька. Я буду рада любому подарку. Духи? Французские? Да-да. А марка? Да разве я знаю, Машенька? Вы уж сами как-нибудь. Вы моложе.

Шли зачеты, экзамены, подходила защита диплома – самая горячая пора, а для Кирьяновой, которая до сих пор жила работой, все было как в тумане. Она читала рефераты, слушала ответы, машинально поправляла даты и неточные цитаты, но мысли ее как белка в колесе крутились по одному кругу. В июне ей исполняется сорок. Боже мой, уже сорок? Когда же, как же, куда же девались прежние годы? Значит, пятый десяток? Значит, старуха? И ни мужа, ни детей, ни возлюбленного. Говорят, сорокалетие не отмечают. Вот и хорошо. Хоть не придется делать праздничный вид. Да, но как же? Ведь на кафедре скинулись, как обычно. Преподнесут ей подарок. Надо же стол накрыть. Вот бы уехать куда-нибудь. Надушиться французскими духами и отправиться… куда?

Ночью Гере снилась тесная улочка, и она во сне морщила лоб и пыталась вспомнить, какое славянское племя заложило здесь первый камень. Она перебрала и широко известные, и давно забытые потомками имена, но всем им чужда были и форма фонаря над стесанными ступеньками, и странный цвет каменных стен.

- Ну? - строго спросил откуда-то невидимый мужской голос, и она, как девчонка-двоечница, втянула голову в плечи, и, глотая слезы, залепетала:

- Не помню. И знакомое что-то, и незнакомое совсем. Я где-то видела, какая-то иллюстрация, но какая?

- Значит, и это не освоили? Ну что ж. Если из всей западноевропейской культуры вам знаком (да и тот лишь по картинкам, - усмехнулся голос) один Лувр, и французские духи вас интересуют больше, чем французский язык, и вы опять неправильно построили фразу, я вынужден.

- Что? – пролепетала Гера, вертя в разные стороны головой и стараясь увидеть незримого собеседника. – Что? Что вы должны?

Голова ее свесилась с кровати, и она проснулась. В комнате стояла тишина. Приемник, телевизор, плеер, ноутбук – все выключено. Холодильник и тот не слышно. Что же разбудило ее? Какой-то дом… Теперь будет ломать голову, где видела иллюстрацию. Или репродукцию? И голос… Прямо мистика. Или«Аленький цветочек». Улица пуста, а голос есть. Что он ей должен? А она с какой стати должна знать французский? Она после института и двух предложений на нем никому не сказала. Как всё переплелось. Загадки подсознания. Лувр, духи. Ну и параллельчики у вас, метр, сказали бы ее студенты.

А если не параллельчики? – вдруг выскочила абсолютно нежданная, но до крайности настырная мысль. - А если не параллельчики? Если увидать Лувр и купить себе духи? Самой купить, там, возле Лувра.

Какой Лувр? Лето, хочется новые туфли. А там зима. Хочется новые сапоги. А те крохи, что удалось отложить, нужно потратить на ремонт. С потолка скоро не только штукатурка, но и шпаклевка вся отвалится (или что там кладут на перекрытие?).

Однако мысль была более чем настырная. Она сразу заявила, что быть одной из летящих в потоке сознания не собирается. Она – Мысль. Пришла всерьез и надолго и не уйдет, пока ее предложение не будет реализовано.

Короче, вывернув, что называется, все карманы и понемножку заняв у подруг, приятельниц и знакомых, Гера Павловна на неделю уехала в Париж. Уехала «дикарем», так было дешевле. «Да и язык вспомнится. А что с группой? Все будут переводить», - поддержала ее Мысль.

Во вторник в Лувре был выходной день. Гера бесцельно шла по городу, узнавая и не узнавая Париж. Как и большинство своих соотечественников, она знала Францию по ее литературе, а Париж – главным образом по романам Дюма. Париж, который она видела теперь, был, конечно, прекрасен, только это был совсем другой Париж.

Гера нравились пешие прогулки, она любила уединение, любила быть наедине со своими мыслями, и ноги сами уводили ее от шумных улиц, заполненных туристами.

Она гуляла весь день. Каталась на фуникулере и пароходике, долго ехала куда-то на метро, потом на автобусе. Улицы чередовались с парками. На балконах и на карнизах окон цвели розы. Их ароматом была пропитана вся округа, и Гере не верилось, что все это наяву.

Но наступал вечер, и надо было возвращаться.

Прохожие вежливо останавливались, сосредоточенно выслушивали ее несвязный набор французских слов и долго объясняли, куда ей надо идти. Она не понимала ни слова.

«Отель?» – спрашивали у нее.

«Нет», - отвечала она. На отель у нее не было денег, отели дороги. Она остановилась в маленьком семейном пансионате.

Прохожие вежливо улыбались и разводили руками: адрес пансионата они не знали.

Таксист, которому Гера попыталась объяснить, что ей в адресное бюро или полицию, поднял глаза к небу, похлопал себя по ляжкам, потыкал пальцем в ручные часы и долго и горячо что-то говорил.

Бездумно сворачивая то направо, то налево, она вышла на узкую улочку. Фонарь над входом в крайний дом показался ей знакомым, но не был ни сил, ни желания вспоминать, в каком фильме она видела нечто подобное. Начал накрапывать дождь. Кафе и бистро, которые в избытке встречались на ее пути весь день, теперь все куда-то исчезли, а в магазинчиках продавались только холодные напитки в жестяных банках.

Зашуршали шины машины.

Гера оглянулась. Может быть, ей все-таки удастся хоть что-то объяснить?

Водитель в приоткрытое окошко глянул на нее брезгливо. Но тотчас взгляд его стал серьезен и почтителен. Мужчина понял, что она не местная искательница ночных приключений и заработка, а иностранка, отставшая от своей группы и заплутавшая в чужом городе.

И положение ее хуже, чем она думает. Гулять по ночному пригороду опасно, тем более светлокожей женщине.

Он остановил машину и спросил, не нужна ли ей его помощь.

-Гера беспомощно повела плечом: она не поняла вопроса. И заговорила сама, стараясь вспомнить нужные слова и связать их во фразы.

Он не понял, что она хотела сказать, но теперь у него не было сомнений: если оставить ее одну на ночь в этом районе, она пропадет.

Он вышел из машины и, стараясь говорить медленно и четко, предложил:

- Тут рядом кафе. Чашку кофе. Вам надо согреться.

«Кафе» и «кофе» ей были понятны без перевода. Она благодарно взглянула на мужчину и поспешно отвела глаза, чтобы он не увидал ее внезапных слез.

В кафе было шумно, крикливо, но рядом с почтенным седовласым господином Гера чувствовала себя защищенной.

Он снова попытался завести с ней беседу, а она смущалась и виновато опускала глаза, как маленькая благовоспитанная девочка, забывшая дома тетрадку с заданием. Это было забавно.

Наконец, он догадался, что она абсолютно не понимает устную речь, хотя знает кое-какие французские слова. И достал записную книжку.

- Кто вы? Почему вы здесь? Где ваш отель? – прочитала она. И написала поспешно:

- Пансионат. Никто не знает адрес. Я не помню улицу.

Этот пансионат он, конечно, не знал, но знал, как звонить в «Справку».

- Я отвезу вас.

Ее глаза вновь наполнились благодарными слезами, и вновь она, как виноватая девочка, потупила взор.

Забавно, - отметил он. - Очень забавно Она не похожа ни на одну из тех женщин, что когда-либо были в его жизни.

Ги Лефевр в приоткрытое окошко глянул на нее брезгливо. Но тотчас взгляд его стал серьезен и почтителен. Он понял, что она не местная искательница ночных приключений и заработка, а иностранка, отставшая от своей группы и заплутавшая в чужом городе.

И положение ее хуже, чем она думает. Гулять по ночному пригороду опасно, тем более светлокожей женщине.

Он остановил машину и спросил, не нужна ли ей его помощь.

Гера беспомощно повела плечом: она не поняла вопроса. И заговорила сама, стараясь вспомнить нужные слова и связать их во фразы.

Ги не понял, что она хотела сказать, но теперь у него не было сомнений: если оставить ее одну на ночь в этом районе, она пропадет. Он и сам не рискнул бы оказаться на здешней ночной улице.

Лефевр вышел из машины и, стараясь говорить медленно и четко, предложил:

- Тут рядом кафе. Чашку кофе. Вам надо согреться.

«Кафе» и «кофе» ей были понятны без перевода. Она благодарно взглянула на мужчину и поспешно отвела глаза, чтобы он не увидал ее внезапных слез.

В кафе было шумно, крикливо, но рядом с почтенным седовласым господином Гера чувствовала себя защищенной.

Он снова попытался завести с ней беседу, а она смущалась и виновато опускала глаза, как маленькая благовоспитанная девочка, забывшая дома тетрадку с заданием. Это было забавно.

Наконец, Ги догадался, что она абсолютно не понимает устную речь, хотя знает кое-какие французские слова. И достал записную книжку.

- Кто вы? Почему вы здесь? Где ваш отель? – прочитала она. И написала поспешно:

- Пансионат. Никто не знает адрес. Я не помню улицу.

Этот пансионат он, конечно, не знал, но знал, как звонить в «Справку».

- Я отвезу вас.

Ее глаза вновь наполнились благодарными слезами, и вновь она, как виноватая девочка, потупила взор.

Забавно, - отметил Лефевр. - Очень забавно Она не похожа ни на одну из тех женщин, что когда-либо были в его жизни.

В машине она отогрелась, успокоилась и стала весьма мила. Поглядывая на нее в зеркало, Ги все больше находил ее симпатичной, милой и необычайно женственной.

Он старался произносить слова раздельно, и она стала кое-что понимать, и сама стала говорить более связно. Французским она владела слабо, но отчего-то ее ошибки его не раздражали, Ги находил их забавными. Иногда он поправлял ее по своей привычке преподавателя французского языка, и это тоже его забавляло. Ему никогда не доводилось учить языку взрослую женщину.

К его удивлению, попутчица моментально реагировала на «уроки», и к концу пути уже не путала «простое будущее» с «простым настоящим». Да и лексический запас у нее оказался больше, чем он ожидал.

Лефевр решил представиться.

- Гера, - отозвалась попутчица, и Ги улыбнулся:

- Та, что держит в страхе соперниц и царит над всеми женщинами? Однако Зевс волен обращаться с ней, как с покорной пленницей.

И глянул быстро, как отреагирует спутница. Что в глазах: смущение, интерес, волнение?

Но ее взгляд был напряженным и растерянным. Она не поняла вопроса.

Еще в бистро, когда они пили кофе, он отметил, что женщина держится сдержанно и выглядит застегнутой на все пуговицы, как и ее платье, но все ее существо двойственно, противоречиво. Она старается смотреть строго, держаться независимо, а жесты и мимика говорят о мягкости характера. Взгляд уверенный и растерянный, манит подойти поближе и отталкивает прочь. Движения порывисты и мягки. Вот и сейчас колени плотно сдвинуты, пуговки на платье застегнуты почти до горла. Спина прямая, напряженная, а округлые плечи мягко опущены, посадка горделива и в то же время скромна. Обросшая тиной холодная ракушка, а в ней сокровище, что подарит его обладателю массу приятных ощущений.

Когда машина остановилась возле пансионата, ему уже было ясно, что у нее все в порядке с эрудицией, воспитанием, чувством юмора и (что он ценил больше) с самоиронией. У нее приятная внешность, хорошие волосы, красивые ноги. Она необычайно сексуальна, чувственна, но старается казаться фригидной. И что так?

Лефевр захотел познакомиться с ней ближе.

- Я сейчас еду в Бретань. Да-да, именно туда я и ехал, когда встретил вас. У меня в Бретани дом на берегу моря. Ведь вы не были в этих местах? Вам там понравится. Прекрасный климат, прекрасный пляж. У меня есть комната для гостей. Я предлагаю вам сменить комнату в этом пансионате на комнату в моем доме. До Бретани на машине пять часов. К полночи мы будем на месте. У меня сейчас есть свободное время, я в отпуске, пишу роман. И днем, когда вы отдохнете, я покажу вам нашу провинцию. В ней много памятников и музеев. Бретань - очень спокойное место. Я думаю, самое хорошее для писателя. Вы можете оставаться у меня несколько дней. Отдохнете и мне поможете. Героиня моего романа имеет русские корни. Для меня будет весьма полезно пообщаться, поговорить с вами. А вы лучше узнаете язык. – И после краткой паузы добавил: - Уверяю вас, меня вам опасаться не стоит. – И подчеркнул голосом «меня».

Ги Лефевр действительно работал над романом. Как филолог, он много читал, и если классическая литература вызывала его уважение, то бесчисленные романы современников заставляли задуматься: а не написать ли самому? Нет, он не собирался менять профессию и не планировал создание нетленного произведения, исполненного философского смысла. Напротив, он хотел отдохнуть от серьезных мыслей великих, легко и быстро настрочив за время отпуска нечто эротическое, слегка приправленное порнографией.

Однако процесс оказался отнюдь не столь увлекательным и не столь легким, как это ему представлялось. В голову все время лезли кадры из фильмов и публикаций на сайтах в Интернете, а придумывать новые неожиданные ходы и повороты с каждой страницей становилось все труднее. Ему бы действительно пригодилось мнение женщины, не знакомой с вещицами его соотечественников. Ее чувства, ее ощущения, ее истории, все это может пригодиться.

- Соглашайтесь. Вам будет хорошо в моем доме. Уверяю вас, вы не пожалеете.

Гера только дух перевела. Вот так просто взять и увидеть из окна машины половину Франции. И отдохнуть на дивном взморье, куда она даже в фантазиях не залетала. И не плутать больше одной по темным улицам. И за это прочитать его роман? Да она всю жизнь только тем и занимается, что читает чужие романы, чужие рефераты, чужие курсовые, и никогда ей за это подарков не предлагали.

Но она же совсем не знает его.

Да. И что?

В ее возрасте, и такие необдуманные поступки.

Если не сейчас, голуба, так когда же? Да он ради нее развернулся и приехал обратно в Париж. Много ли у нее знакомых мужчин, таких воспитанных, учтивых, интересных? Да он час вез ее в машине и пальцем не тронул, ни в какой темный переулок не свернул. И что ей, семнадцать? Для приключений у него молоденькие есть. Поезжай, пока предлагают. В конце концов, денег на электричку, чтобы вернуться в Париж, хватит.

Едва отъехали от пансионата, автомобиль свернул направо, потом налево, и Гера ахнула: она увидала лопасти Мулен-Руж.

- Я жила около площади Пигаль? А я и не знала. Я в эту сторону не ходила.

Она подвинулась к окошку, чтобы лучше видеть легендарный район. Он хорошо был знаком ей по картинам художников 19-го века.

- Где-то здесь недалеко кафе де ла Пэ. Его уже нет? Или оно такое же, как когда-то? В нем часто бывали и Золя, и Мопассан. И Масне тоже. Наш художник Коровин рисовал его. Говорят, он и площадь Пигаль рисовал, только я никогда картину не видела.

Да разве одного Коровина вдохновлял этот уголок Парижа? Десятки, сотни художников прославляли его. Самый известный певец Мулен-Руж, конечно, Тулуз-Лотрек. Об этом и в фильмах, и в книгах говорится.

Гера снова узнавала и не узнавала город. Как не узнать Мельницу, мимо которой они едут, и базилику Сакре-Кёр на холме, которая отсюда так хорошо видна. «Но почему у нее сероватый цвет? Я читала, что базилика белоснежная. Ах да… загрязнения… экология…»

А бульвар Клиши совсем не такой, как на картине Ван-Гога. Интересно, какой цвет ночью у крыльев мельницы? Красный? И музыка, должно быть, слышна на всю округу. Где-то там, на холме, в районе Монмартра жил Хемингуэй. И недалеко отсюда кафе, в котором он пил кофе, читал газеты и писал роман о Париже. «Праздник, который всегда с тобой».

Геру переполняли эмоции, и она говорила, говорила то по-французски, то по-русски. И вдруг замолчала.

Ей расхотелось уезжать. Конечно, у нее нет денег, чтобы прийти в кабаре, но ей бы никто не помешал погулять по этой улице поздним вечером, когда та вся в разноцветных огоньках. Она могла бы гулять хоть до утра, ведь пансионат совсем рядом.

Лефевр словно услышал ее мысли. Не отводя глаз от дороги, обронил небрежно:

- Да, это Пигаль. К ночи этот район становится очень опасен, особенно для одиноких женщин

Сразу за площадью начинался квартал красных фонарей, и по улицам, где было бесчисленное количество борделей, ночами шастали хулиганы и воры. Но для Геры эта особенность района была литературным атрибутом, и тот же «Убийца из квартала красных фонарей» (детектив Ж. Сименона) не ассоциировался у нее с настоящими преступлениями.

Она смотрела на Ги с недоверием: опасно в столице? Рядом с кабаре, куда по вечерам приходят самые богатые люди мира? Разве здесь нет полицейских и видеонаблюдения?

Пока она мысленно переводила свой вопрос на французский язык, Ги сумел припарковаться возле углового здания.

- Нам надо перекусить, дорога предстоит не ближняя.

На пороге кафе Гера замешкалась. Ги глянул на нее внимательно, не понимая, что она медлит и отчего ее милое лицо, только что радостно возбужденное, вдруг стало злым и некрасивым. Однако спрашивать ни о чем не стал, молча, придержал дверь, ожидая, когда его спутница пройдет.

Злилась Гера на себя. Обычно рассудительная, в этот день она полностью утратила здравомыслие. И в довершение ко всему пришла в кафе, где чашка кофе стоит больше, чем ее месячная зарплата. Что она может тут заказать? А Ги хоть и любезен, но француз и живет на Западе. Значит, живет по закону: каждый платит за себя.

Кафе было похоже на хорошую столовую. Ни музыки, ни нарядной публики – совсем не то, что ожидала Гера. Она почувствовала себя увереннее и решила, что просто попросит стакан воды. Официанту обронит небрежно, как героиня в зарубежном фильме: «Мне стакан воды, и побыстрее». А своему спутнику, когда он протянет ей меню, скажет, что никогда не ест после шести вечера.

Ги, меж тем, уже сделал заказ. Ему было ясно, что с французскими названиями блюд женщинане знакома, а объяснять содержимое тарелок на пальцах он не умел. И потому он сделал заказ на свой вкус. Себе по обыкновению взял сосиски, а для своей новой знакомой - блины, традиционное русское блюдо, которое, как он считал, едят все русские и в любое время.

В кафе аппетитно пахло пряными травами, сдобой, кофе и стоял негромкий многоязыкий гул. Вдруг отчетливо прозвучала русская речь.

Гера оглядела зал. И споткнулась о взгляд Лефевра. Тот смотрел на нее с легким прищуром, и в глазах его она увидала интерес, любопытство и отдаленность, словно он старался увидеть ее на расстоянии, как рассматривают картины в музеях.

- Что? – спросила глазами, и он улыбнулся. Легко коснулся ее руки своей рукой, большой, теплой, и Гера вновь почувствовала себя рядом с ним в безопасности, словно его присутствие заслоняло ее от неприятностей.

Она поспешно опустила глаза, в растерянности, откуда же взялось у нее такое доверительное чувство к этому, в сущности, абсолютно незнакомому ей мужчине?

Лефевр улыбнулся. Его по-прежнему забавляла ее способность тушеваться и смущаться беспричинно. «А какие эмоции ее захлестнут, когда она станет героиней эротического романа?» - подумал и вновь улыбнулся. Но тут же взгляд его стал серьезен: Гера удивляла его, и удивляла все больше. Ему казалось странным, что успев побывать в Лувре и пройти пешком через весь Париж, она не посетила на Пигали ни секс-шопы, ни квартал «красных фонарей», где толпами бродят американцы да русские. Поразило ее знание французской живописи. Сам он с живописью соотечественников был едва знаком. Он вообще мало интересовался литературой и искусством прошлых столетий, предпочитая в литературе модерн, а в музыке долгие годы оставаясь приверженцем рока. Из всех названных Герой художников, ему, в сущности, был немного знаком один лишь Тулуз-Лотрек. Да и тот только потому, что был певцом порока. Лефевр познакомился с его творчеством, когда искал в Сети картины с обнаженными женскими телами.

- Что вы любите больше у Тулуз-Лотрека? - спросил он с улыбкой, когда Гера остановилась в вестибюле перед зеркалом, чтобы поправить волосы.

Расческа замерла в ее руке, и довольный Лефевр не спускал глаз с ее отражения в зеркале, предвкушая, как сейчас женщина смутится до слез и покраснеет. Однако – увы. Он опять увидал лишь напряженный взгляд.

Гера не знала, что ответить. Она любила живопись пейзажную, и всем западным художникам предпочитала «своего» Левитана. Тулуз-Лотрек ее интересовал мало, однако ответить так Лефевру ей казалось невежливым. Ей нравилась у Тулуз-Лотрека литография «Что говорит дождик», но она понятия не имела, как будет по-французски «литография».

- Возможно, «Рыжеволосую женщину, стоящую на коленях»? Или «Постель»? Лично я предпочитаю «Обнаженную перед зеркалом».

Кроме слова «женщина» ничего в названиях, быстро произнесенных на французском, Гера не поняла и пожала плечами:

- Я предпочитаю «Марго». Правда, картина в какой-то частной коллекции, и я видела только иллюстрацию, но она мне нравится.

И улыбнулась, подходя к Лефевру.

Теперь промолчал он. Ги никогда не слышал об этой картине. И не мудрено. На картине была не обнаженная проститутка, а лохматая собачонка.

- Пора! – сказал Лефевр, когда Гера замедлила шаг, вновь рассматривая Мулен-Руж. – Скоро стемнеет. Я не люблю ночную дорогу.

- Да-да, - отозвалась Гера.

Теперь, когда Ги небрежно, словно так и положено, сам заплатил за ужин, у нее просто язык не поворачивался сказать ему, что она раздумала с ним ехать. А впрочем, разве она, действительно, раздумала? Нет. Ей совсем не хотелось с ним расставаться. Ну хотя бы те несколько дней, что подарила ей судьба.

За окном бежали аккуратные квадраты полей, потом невысокие дома с яркими вывесками на фасаде, фруктовые сады, и снова кукуруза, подсолнухи.

Лефевр не отводил глаз от дороги, лишь изредка обращаясь к Гере с пустяковыми вопросами. В салоне играл рок, но играл тихо.

Гера не заметила, как задремала.

Ей виделось: она идет тропинкой сквозь лес, и солнце играет бликами, и лес с одной стороны темено-темно зеленый, как мята осенью, а с другой светлый, словно первые весенние листочки. И она не знает, куда же ей свернуть.

Тут набежали тучи. И раскаты грома, то громче, то тише. Вот они отдаляются, гроза уходит, - думает Гера, и можно идти дальше, но гром снова раздается где-то совсем рядом. И свежий ветерок, и запах моря. И мужской голос:

- Мне жаль, но я должен…

- О нет! - вскрикнула Гера, оглядываясь. Кругом был лес, темный, мрачный. И тихий.

И только голос:

- Я должен…

- Что? Ну что ты должен? – крикнула она. И проснулась.

В салоне машины было сумрачно. В открытое окошко слышался шум моря. Вдалеке светился огоньками пароход.

- Мне жаль вас будить, - сказал Ги, и в голосе его была улыбка. - Но это Бретань. Мы дома.

Гера переступила порог дома, и сердце ее забилось, затрепетало от страха.

Что она надумала? Что учудила? Зачем оставила Париж, о котором мечтала столько лет? И приехала в пустой дом к мужчине, которого случайно встретила на улице?

Она оглянулась на хозяина дома, опасаясь его и у него же желая получить поддержку. Он ответил ей взглядом рассеянным и усталым: дорога его утомила. Усталым был и голос:

- Если вы хотите есть… Я не уверен, что…

- Нет-нет, - перебила она поспешно. – Только пить.

- Кухня там. Это ваша комната. Здесь ванная. Если вы хотите принять ванну…

Лефевр включил свет, и в огромном зеркале Гера увидала себя, испуганную, усталую, бледную.

Ну и видок… Она глянула на Ги. Тот не заметил ее взгляда, он доставал из шкафчика полотенца.

Лефевр был как робот, у которого садятся батарейки. Перед глазами его все еще бежала асфальтовая лента и мелькали рекламные щитки, знаки, указатели.

Он хотел быть приветливым и приятным хозяином для своей гостьи и понимал, что это ему не удается, что Гера чувствует его холодность и отстраненность.

«Завтра… Встану рано. Схожу в деревню за круасанами. Реабилитируюсь», - подумал он и сказал, не поворачивая головы:

- Халаты – здесь.

В ванной висело несколько халатов, а вот ни помады, ни пудры, ни лака для волос на туалетной полке не было, отметила Гера и смутилась: ей-то какое дело?!

И снова глянула на Ги, не догадался ли он по ее лицу, что за мысли мелькают в ее голове.

Тот по-прежнему смотрел не на нее, а на шкафчики.

- Вот зубная щетка. Расческа.

- У меня есть.

- И тем не менее.

Она не стала спорить.

Лефевр пошел в коридор. В дверях ванной остановился.

- Если вам ночью что-то потребуется, не стесняйтесь. Моя комната рядом.

«Что же может ей потребоваться?» – подумал он и мысленно улыбнулся, представив, как она входит к нему в комнату.

Ночь. Свет потушен. Окно открыто, и в комнате слышен тревожный шум ветра.

Она тихо подходит к кровати. И в блеклом свете луны видит, что он лежит обнаженный. «Что она подумает обо мне? Она боится меня, я это чувствую, но почему она поехала со мной? Она не авантюристка, не искательница приключений, не мошенница. Я это вижу. Она не глупая неграмотная женщина, которая не понимает очевидных вещей и верит, что кто-то ищет консультанта на проселочной дороге. Значит, она хочет быть со мной. Хочет и боится». Он усмехнулся про себя. «Какой же благовидный предлог она найдет, чтобы прийти ко мне? Пожалуй, сегодня я надену пижаму. Не стоит ее смущать в первую ночь».

- Доброй ночи, - сказал он, стараясь и тоном, и улыбкой подбодрить ее. – Спите спокойно. Вы здесь дома.

Он постоял возле кровати, подержал в руке пижаму, словно оценивая ее вес. Усталое тело не хотело прикосновения ткани.

Лефевр привык потакать своим желаниям. Он отложил пижаму и лег, обнаженный, поверх одеяла.

Дверь в свою комнату он оставил открытой, и ему было слышно, как в ванной шумит вода.

Он представлял, как Гера, обнаженная, стоит под душем, обмывает потайные уголки своего тела, и думает о нем, о Ги. Он уже не сомневался, что она хочет быть с ним. Робеет, смущается и жаждет встречи с его крепким телом. Но решиться ли она прийти к нему сама в первую ночь? Он не хотел ее принуждать. Он хотел быть деликатным с ней. Сначала. А потом… Он не знал, что будет потом.

Лефевр удивлялся сам себе. В его доме постоянно бывали женщины, и он никогда с ними не церемонился. Он не собирался отказываться и от приятных ночей с Герой, но хотел соблазнить ее, хотел, чтобы она пришла к нему сама.

Дверь ванной комнаты открылась едва слышно, и Гера тихо пошла по коридору. Она шла босиком, чтобы идти бесшумно. Она надеялась пройти мимо его комнаты незамеченной.

Он улыбнулся в темноту: сегодня она может его не бояться. И сказал: «Доброй ночи».

Сказал громко. Знал, что его голос ее вновь смутит и даже испугает, и это его забавляло. Но к тому же он хотел дать ей понять, что не спит и она может прийти к нему, если захочет.

Она ответила что-то невнятно. И ушла в свою комнату.

Он услышал, как дрожит ее голос, и ему стало ее жаль. Он понимал, что ей неуютно в его доме, что она растеряна, испугана. И похожа на пташку, что летела к свету, а налетела на стекло. Надо было бы приободрить ее, успокоить, но он слишком устал, чтобы вести светскую беседу или любовную игру.

Он усмехнулся, представив, как она вошла в комнату, забилась в угол кровати и теперь прислушивается, не идет ли он. Кажется, он напугал ее основательно. Но чем? Ей еще рано его бояться.

«Нет, я не стану тебя принуждать. Ты придешь ко мне сама. Ты сама отдашь мне и свое тело, и свою душу. Я буду нежен и деликатен с тобой в первую ночь, и ты отдашься мне полностью, без остатка. И это будет твоя ошибка. Ты не будешь принадлежать себе больше. Но кто же виноват, что ты так неосмотрительна? Последовала за мной, не зная, кто я… какой я…"

Лефевр улыбнулся, сытно, плотоядно. И так, с улыбкой, провалился в сон.

Гера вошла в комнату. Постояла возле двери, ожидая услышать звук мужских шагов. Но слышала только стук своего сердца.

На цыпочках прошла к кровати. Легла, не включая свет. И долго лежала, не смея шевельнуться.

Тело заныло от неудобной позы, и она разозлилась на себя. Раньше надо было думать! Сейчас он войдет и скажет: «А зачем ты ехала? Ты не ребенок, все понимала».

И будет прав.

Разве она сможет объяснить ему, что не думала об интимных отношениях? Париж, узкие улицы, благоухание роз – знакомство с ним было продолжением сказочной истории. Она потерялась, как маленькая девочка, и явился он, большой, сильный, мудрый. И она пошла с ним в прекрасное завтра.

Боже, что за бред рождается в ее голове.

Такое нелепое поведение и на своем языке объяснить сложно, а на чужом не стоит и пытаться.

Сейчас он войдет и… И что? Она ведь хотела любовного приключения, когда летела во Францию. Да что там «хотела». Мечтала! Правда, ей грезился внимательный и элегантный соотечественник, ей и в голову не приходило, что с ее скудными знаниями языка она познакомится с французом. Но вот он здесь, рядом. Отчего же она панически боится его?

За окном шелестели листвой деревья, и с тоскливым стоном звала кого-то птица.

«А ей-то что не спится? Это мне сегодня не спать. Ждать…»

- Да чего тебе ждать? – вдруг раздраженно напомнила о себе Мысль. – Если бы он хотел прийти, он бы не ждал полночи.

Она вспомнила ванную, где не было ни одной женской вещи.

Наверно, его женщины вовсе не интересуют. Она, действительно, нужна ему как консультант, ведь свой-то профессионал стоил бы ему намного дороже.

Птица за окном захлопала крыльями, гортанно крикнула что-то на своем птичьем языке и умчалась в ночь.

И Гере сразу стало спокойно. Она почувствовала, что засыпает. Но прежде чем уснуть, успела понять: обидно, если она не интересна Ги как женщина.

Легкий ветерок волновал занавеску. По паркетному полу и полировке мебели прыгали солнечные зайчики. За окном щебетали птички. Воздух был пропитан морской солью и ароматом луговых цветов.

И она лежит на белоснежной шелковой простыне на кровати, размером с ее комнату.

Как в сказке…

И чего она так испугалась ночью?

Гера подошла к окну.

Деревья в розовато-фиолетовой дымке. Наверное, на рассвете здесь стелился густой туман.

Море… Волны бьются о валуны, похожие на скалы. И миллиарды золотистых брызг разлетаются солнечным фейерверком.

И парусники … много-много белых парусников.

Она на берегу Атлантического океана. И это – не сон.

Гера засмеялась и тихо, чтобы не разбудить хозяина, вышла из дома.

Ги Лефевр проснулся и увидел море. Сегодня оно было великолепно. Ни одного танкера на горизонте, только парусники, похожие на чаек. Легкие волны одна за другой бежали к берегу и гасли у подножья валунов. И среди этой ряби вдруг накатывала на берег настоящая волна, высокая, яростная, словно порожденная далекой морской бурей. Она страстно набрасывалась на прибрежную скалу, и, шипя пеной, разбивалась об нее, взрываясь, как осколками, сонмом брызг.

Пожалуй, он мог бы сравнить с волнами женщин, с которыми пересекался в своей жизни. Они приходили одна за другой и исчезали бесследно, не оставляя следа ни в его жизни, ни в его душе. Он смог бы вспомнить лишь некоторых. Тех, что врывались в его размеренную жизнь как порождение стихии. Июльским днем бывает приятно, когда волна окатит тебя с головы до ног. Но лето проходит, и он возвращается в Париж.

- А Гера? Какой волной будет она? Кто знает... Может быть, она останется?

Ги приподнял бровь: вопрос его удивил. И тут же он подумал, что сравнение женщин с волнами надо записать, оно пригодится для романа.

Лефевр посмотрел на дверь гостевой комнаты: не зайти ли? И решил не менять первоначальный план. Сначала он сходит за круасанами, заварит кофе, а там решит, как действовать дальше.

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Геру раньше времени, он обследовал кухню. Как он и помнил, кофе и сахар у него были. Сейчас он купит свежие круасаны и, наверное, надо купить конфет.

Запах кофе заполнит дом. Он осторожно приоткроет дверь гостевой комнаты, поставит поднос с завтраком на край кровати… Нет, - перебил он сам себя. – Мне не следует появляться перед ней в роли слуги. Мы поедим на террасе. Свежий воздух, ветер с моря – Гере будет зябко, она попросит его принести ей шарф. Да, так будет хорошо. Она должна чувствовать себя неуверенно в его доме, должна все время нуждаться в его помощи, должна все время его о чем-нибудь просить.

Ги подошел к двери, что вела на террасу.

Он посадит Геру вот на тот стул. Там широкое сиденье, и она не сможет прислониться к спинке стула. Она будет сидеть лицом к морю. Он скажет ей:

- Садитесь на этот стул, вы будете видеть, как солнце купается в морских волнах.

И конечно он не скажет ей, что так спинка стула не помешает холодному ветру пробираться к ней под платье.

Он принесет ей шарф, безусловно. Он даже может закутать ей ноги пледом. Он будет выполнять все ее просьбы, но она должна просить его постоянно. Она сама не заметит, как у нее появится чувство полной зависимости от него, и он сможет ее контролировать.

Он погладил спинку стула, словно то было женское плечо:

- Ты красива, умна, образована, но ты будешь делать все, что я захочу. Ты будешь принадлежать мне, как все в этом доме. Ты будешь моей вещью. И ты будешь любить это.

Ги не стал заводить машину, шум мотора мог разбудить Геру, а она должна спать до его возвращения. Все должно идти по плану. К тому же он был совсем не против небольшой прогулки. После городской сутолоки и загазованных улиц морской воздух особенно приятен.

Лефевр не отошел от дома и на десять метров, как увидал свою гостью. В светлом шелковом платье она сидела у валуна, обхватив руками колени, неотрывно смотрела на море и выглядела наядой, безмятежной и счастливой.

Ги остановился. Покачал головой: Гера продолжала его удивлять.

«А куда улетела подбитая пташка? Ничего, к ночи вернется», - он усмехнулся и собрался окликнуть гостью, но тут она выгнула спину, вскинула руки, встряхнула волосы и рассмеялась, глядя за горизонт.

Лефевр почесал кончик носа и негромко кашлянул, давая знать о своем присутствии. Он был слегка сконфужен. Накануне усталость взяла свое, он уснул быстро, спал крепко и теперь не знал, приходила ли Гера к нему? А если приходила, то окликнула его от порога или подходила к кровати и видела его обнаженное тело, и какие мысли появились у нее? А если она приходила не с просьбой, а чтобы забраться к нему под бочок, а он спал и не отреагировал на ее ласки? И теперь она смеется над ним?

Гера обернулась.

- Доброе утро, - сказали они разом.

Гера засмеялась, Лефевр улыбнулся:

- Что подняло вас в такую рань? Отпуск создан для отдыха.

- Привычка. И потом у нас уже день. Я лишь пятый день во Франции. Живу по своему времени.

- А я планировал разбудить вас запахом горячего кофе и свежих круасанов.

- И я, - Гера снова засмеялась.

Она хотела сходить в деревню. Цены в деревне не такие как в Париже, и она вполне могла сама купить что-нибудь из продуктов и приготовить завтрак и обед. Но она побоялась снова заблудиться. Ей бы пришлось спрашивать у прохожих, где живет Лефевр, а кто знает, сколько Лефевров в округе? И к тому же…

Она замялась.

- Ну-ну, - оживился Лефевр. Что же возвращает смущение на это личико?

Гера наклонила голову, глянула на Ги из-под ресниц и улыбнулась смущенно:

- Ну я же не знаю… Возможно вы не хотите, чтобы в округе знали о моем присутствии в вашем доме.

Лефевр приподнял брови. Он был не уверен, что понял ее правильно. Его никогда не интересовало мнение окружающих, и он не понимал, отчего подобная мысль могла прийти в голову его гостье.

Но переспрашивать не стал.

- Я вам советую надеть бикини, и пока я схожу в деревню…

- Я не ношу бикини, - не дослушала Гера. – Если… вы не могли бы взять меня с собой? Если это удобно.

- Что ж, - согласился Лефевр. – Можем отправиться в деревню вместе. Но до нее пять километров. Думаю, вам будет трудно с непривычки идти так далеко по нашему каменистому берегу. Поедем на машине.

Он ждал, что Гера, как и накануне, предпочтет заднее сиденье, но она села рядом с ним. Без сомнения она уже не боялась его, и чувствовала себя рядом с ним гораздо увереннее, чем вчера вечером. Что за метаморфоза произошла с ней ночью? По его планам бессонная ночь должна была сделать ее более растерянной и более покладистой.

Он долгим взглядом прошел по ее ногам:

- Почему вы не носите бикини?

Гера засмеялась и отвернулась к окошку.

В другой раз такой откровенный взгляд мог и смутить ее, и разозлить, но сейчас она подумала, что Ги вовсе не безразличен к женщинам, и в ней, в Гере, он видит не только консультанта. Эта мысль была ей приятна. Ги ей нравился.

- Так почему же вы не в бикини? - настойчиво повторил Лефевр, желая смутить ее.

- А?

Гера увлеклась своими мыслями и вопрос о бикини пропустила мимо ушей.

Почему она должна носить бикини? Она не юная худенькая девочка. И вообще она не любит загорать. И ей не нравится бикини. С какой радости она должна следовать чужой моде вопреки своему вкусу?

Однако ответ требовал стольких слов и оборотов ей мало знакомых, что она решила отделаться неопределенным пожатием плеч.

Ги улыбнулся, уверенный, что его вопрос смутил женщину.

- Вы не повинуетесь никогда людям, не правда ли? Это может измениться.

Гера снова пожала плечами. Что значит: повиноваться? Она же не в рабстве и не в услужении у кого-то. Но есть масса установок, директив, норм и прочая, есть масса правил, которые она соблюдает, или точнее и честнее будет сказать, которые она старается соблюдать. И «как сказал ваш Жан-Жак Руссо, человек рождается свободным, но между тем всюду он в оковах». Он был популярен у нас в свое время на пару с Мюссе. Потом был популярен Роллан. Тоже писал о свободе. «Кто хочет быть свободен, должен иметь деньги. А кто хочет денег, должен продать свою свободу». Кажется, это его слова.

- Вообще французы много говорили… А вы? Вы всерьез считаете, что только вы все решаете в своей жизни? «Человек – хозяин своей судьбы». Да, как же. Мы это проходили.

Она на миг погрустнела, но тотчас отогнала от себя невеселые мысли. Прислонилась в уголок между спинкой сиденья и дверью, чтобы лучше видеть Ги.

Гере было уютно необычайно. Лефевр не включил свой жуткий рок, в салоне были только их голоса и шум моря. И здесь, на безлюдной проселочной дороге, по которой он ехал с минимальной скоростью, она не боялась отвлекать его разговором.

Кажется, никогда в жизни она не чувствовала себя так спокойно, такой защищенной и умиротворенной. Хотя – нет, умиротворенной она как раз и не была, она была в ожидании бурного романа, в который уверовала моментально, когда Ги демонстративно оглядел ее ноги.

Гера засмеялась, вспомнив его «французский» взгляд. Она не раз читала, что француз умеет взглядом раздеть женщину, но думала, что речь идет о платье, а они, оказывается, и колготки глазами снимают.

Она снова засмеялась.

Ощущение, что она попала в сказку, которое родилось накануне днем, потом исчезло (или затаилось?) к ночи и расцвело этим утром, не меркло. Напротив, сначала тихое, скромное, как незатейливый колокольчик, теперь оно играло красками и ароматами июльского сада, и Гера чувствовала себя легкой, удачливой, счастливой. (О том, что судьба дала ей для счастья минимальный срок, она не думала или не хотела думать.) Она чувствовала запах волос Ги и легкий аромат его туалетной воды, и ей безумно хотелось коснуться его, прижаться к нему лицом, вдохнуть его запах.

Она покачала головой, удивляясь себе, своим желаниям, своему настроению…

Ги сказал что-то, она не поняла или не расслышала. Уловила только «Роллан». Кажется, он спросил, почему она процитировала именно этого автора.

Гера пожала плечами:

- Да просто на ум пришло. Читала когда-то. Он был у нас популярен. Коммунист и все такое. У меня его томов десять. Или это Арагон был коммунистом? Но это не суть важно. Если надо, я могу поднапрячься и вспомнить цитату из кого-нибудь другого. – Она снова рассмеялась. – Ну мало ли. Ларошфуко, Монтескье, Вольтер, Дидро, Руссо, Ламартин… да долго можно называть. У них изречения на все случаи. А писатели двадцатого столетия? Камю, Сент-Экзюпери – сплошные цитаты. Французы любят учить весь род людской и каждого отдельно взятого индивидуума, - она лукаво глянула на Лефевра, но неожиданно добавила серьезно:

- Хотя учить других любят все. И мне отчего-то сейчас приходят на память слова не француза, а немцев. Гете: «Самое большое рабство - не обладая свободой считать себя свободным» да Ремарка: «Свободен лишь тот, кто потерял все, ради чего стоит жить».

Лефевр поскучнел.

Гера и сама чувствовала, что завела разговор неуместный. Они прожили слишком разные жизни, чтобы вот так сразу понимать мировоззрение друг друга и вести философские беседы. И мысли свои она не могла точно перевести на чужой язык, так что слова ее мало что сказали Ги. Ну а главное, не о том сейчас его мысли, да и ее не о том.

Она обернулась к своему окошку, чтобы Ги не увидал ее улыбку и не подумал, что она насмехается над французским менталитетом.

За окошком все так же море плескалось о бордовые валуны и белые паруса теснились друг к другу, как машины на штрафстоянке.

Гера снова поуютнее устроилась в уголке сиденья и снова стала смотреть на Ги. Сегодня в свободной поплиновой рубашке с броским тропическим рисунком он выглядел совершенно иначе, чем вечером в пригороде, когда на нем был строгий серый костюм. Там он был подтянутый и корректный джентльмен, а здесь – хозяин соседней дачи, уже с утра чем-то озабоченный.

За его головой плыл пасторальный пейзаж: фруктовые сады, великолепные луга, упитанные коровы. Одна корова притомилась жевать, легла передохнуть у самой дороги. Когда машина проезжала мимо, корова махнула хвостом. «Поприветствовала», - подумала Гера и засмеялась.

- Ги!

- Гера, - перебил ее Ги. - Этот смех… надо мной?

Голос его звучал глуховато, и даже сердито, и Гера смешалась на минуту: ну так она и знала! Он не понимает, что у нее просто отличное настроение.

Она легко коснулась плеча Ги, желая ласковым жестом прогнать недоразумение:

- Да просто корова там была… А Гоген свою корову на краю скалы здесь рисовал?

Он буркнул что-то в ответ, она уловила только «интерес», «рок» и «женщины» и не удержалась, снова засмеялась: рок – ей не понять, а что его интересуют женщины, ее радует.

За окном ровным строем прошли фруктовые деревья, покачали головками маргаритки у дороги, и появились каменные дома с остроконечными крышами – они въехали в деревню.

Над деревней плыл колокольный звон.

Гера вышла из машины и замерла на месте.

- Боже… - только и смогла она сказать.

Маленькое селение на скалистом берегу - и колокол.

Гера не была набожна, но колокольный звон никогда не оставлял ее равнодушной. Хотя где она могла его слышать? Только в записи да в музыке Рахманинова.

Она стояла на месте как завороженная. Безлюдная площадь походила на гравюру к старому рыцарскому роману. Мощеная мостовая, дома из грубого темно-серого камня, узкие окна с белоснежными рамами, красные черепичные крыши. На крышах сплошь понатыканы печные трубы и почти не видно спутниковых антенн.

Крайний дом с зеленой вывеской на фасаде был ей знаком. Но откуда, вспомнить не удавалось. За домом вверх шла узенькая улочка, и такая кривая, что даже не виден был следующий дом, только крыши поднимались друг над другом. Замыкал «лесенку» крест над заостренным куполом.

Зайти бы в костел. Или неудобно? Здесь нет туристов, и местным жителям не понравится праздный наблюдатель.

Она оглянулась на Ги, не пригласит ли он ее на мессу, но Ги уже входил в булочную.

- Ну и кавалер, - усмехнулась Гера. – Дверцу машины не откроет, руку не подаст. И идет, не оглянется. Я потеряюсь, он не заметит. Местный воздух так на него действует? Или не выспался? В Париже он был куда как любезнее.

Пойти за ним в булочную? Или подождать здесь?

Лефевр обернулся.

Большой, даже громоздкий, он стоял в дверном проеме вполоборота, одна нога на улице, другая уже в магазине. Солнце сияло сбоку, освещая половину его фигуры. Ги смотрел на Геру и щурился. И хотя он был хмур, Гера чувствовала, что он надежный и добрый, как запах свежего хлеба. Она шагнула к нему. Взгляд ее упал на «темную» сторону его фигуры, и на миг Гере вновь стало страшно, как вечером, когда она перешагнула порог его дома.

              Продолжение следует...

Copyright © 2000 О.Туманова All Right Reserved

Создание сайта: октябрь 2000