Оба стоят с вытянутыми руками. У бабы с рук свисают длиннющие красные бусы, у мужика галстук – на синем фоне желтая жар-птица.

- Ну и чего эти пугалы разглядывать? – рыкнул сквозь зубы Леший. – Манекены это, понимать надо. - А у самого голова так и дергается: мимо него по тротуару и туда и сюда женщины в красивых платьях и девушки в шортиках идут и идут. Есть и в брюках, но взгляд тянется к обнаженным ногам. А ног-то столько, что уже рябит в глазах и в висках кровь бурлит и пульсирует.

- Не их я разглядываю, понятливый. Себя, - огрызнулась Яга. – И ты на себя полюбуйся. Куда мы такие?

Леший хмуро глянул в стекло и почесал в затылке. Баба права. Одеты в грязное рванье, волосы что пакля, лица и руки чумазые. То-то все тетки так и норовят обойти его за метр.

Конечно, Леший и без витрины видел, как выглядят его товарищи, но он так привык к их виду, что не замечал его, а себя в зеркале не видал уже много лет. В нечетком отражении в витринном стекле их с Ягой лица смотрелись мутными грязными пятнами, а привычная одежда рядом с чистой и яркой одеждой манекенов стала отрепьем.

Леший ругнулся, топнул ногой и раздраженно отвернулся от витрины и от Яги. Надо ей было уставиться на себя. Все настроение испортила.

- Ну у брата, наверное, мыло найдется, - сказал Тихий не слишком уверенно; помнил, с каким трудом доставали мыло и как берегли каждый кусок. Сам он в витрину не глядел, да и на женщин не засматривался, его интересовали машины, коих на мостовой было превеликое множество.

- Умыться бы нам, – изрекла Кикимора, словно другие не о том же речь вели. И замолчала, прилипла к газетному киоску.

Ну газетный киоск, точно. Вот и киоскерша склонилась над пачкой газет, веревочки странным ножичком режет. Ножичек – не ножичек, а лезвие в корпусе. Ну да это ладно. Но перед стеклом на стеллаже чего только нет. Прямо целый канцелярский магазин. Правда, и газеты с журналами тут. И все такие яркие, с картинками, как детские книжки. А на картинках девки голые, и в таких позах – ну срам-то какой. Выставили задницы, ничем не прикрытые, а еще и оглядываются, бесстыжие, мол, ну как вам, нравится?

Кикимора покосилась через плечо: вдруг Тихий с Лешим тоже голые зады рассматривают – стыдно же. Но мужчинам было не до киоска, они обозревали территорию. И Кикимора снова к стеклу прилипла.

Вот это да, такие картинки, и при всем честном народе. Они бывалоча тоже кое-что разглядывали, да только втихоря, закрывшись на пять замков. А тут… А вообще-то тут и смотреть не на что. Она так и на свой зад может в озере полюбоваться. Куда интереснее другой товар, «канцелярский».

За стеклом, как на прилавке магазина, разложены были разноцветные заколки, резинки, расчески, шарики, блокноты, игрушки, брелочки и мыло, которое им сейчас так пригодилось бы. И самые разные игральные карты. Эх, такие карты им бы с Ягой в лес, они бы и погадали, и мужичков своих дураками оставили. Только две колоды надо. Это непременно. Игральными картами гадать нельзя.

Кикимора обернулась на Ягу: как ей такое богатство на прилавке ларька?

А та все смотрела в витрину магазина. Ей не хотелось оборачиваться. Она видела в стекло, как прохожие старательно обходят их компанию, опасаясь испачкаться и морщась от дурного запаха. Видела, какая она сама страшная и старая рядом с женщиной-манекеном. Та кукла, матрешка, кусок какого-то материала, одета как папуаска, а такая привлекательная. А она, Яга, живая уродина.

Мужчина-манекен поднял брови, повел ими в сторону Яги. Его спутница-манекен чуть повернула голову, оглядела Ягу, и губы ее презрительно дрогнули, а нос сморщился.

Яга зажмурилась. Что за чертовщина? Да неужто она и впрямь головой тронулась?

С опаской глянула в витрину – манекены, улыбаясь, смотрели друг на друга. Стояли застывшие, как и положено манекенам, и только бусы в руках женщины покачивались.

- Налюбуйся уже! – окрикнул Ягу Леший. – Что приехали? У витрины торчать?

- Помыться нам. Пока до брата-то дойдем. По городу идти-то. Надо помыться. Где же мыться-то будем? - затараторила Кикимора, поворачиваясь от Лешего к Тихому, от Тихого к Лешему.

Привыкли они мыться либо дождевой водой из бочки, либо в озере, а где в городе можно воду найти? Речка здесь есть какая-никакая? Или вода только в умывальниках?

Яга, что изредка забредала в город в поисках провизии (не в этот правда, а в поселочек, что к лесу ближе), вспомнила, что был там на вокзале туалет. И проворчала:

- Надо было нам вокзал спросить, а не почтамт. Или письма ждем?

- Ага! – прыснула в кулачок Кикимора. – С переводами.

Тихий губу поджал: умные какие. Ну и говорили бы, когда спрашивали, где им выйти лучше.

Но препираться не стал. И дело не только в том, что ругаться толку мало и не любил Тихий ни ругани, ни шума. Главное в том, что и брат-то его жил недалеко от вокзала, потому, права Яга, вокзал надо было спросить у водителя. И о чем он, Тихий, думал, когда почтамт спрашивал, ему и самому теперь уже непонятно. А потому он молча развернулся и спросил у прохожего, как им к вокзалу пройти и далеко ли до него.

На счастье нашей компании вокзал был недалеко.

- Но на вокзале милиция, это уж точно, - предупредил нашу братию Тихий. – Может уж сразу к брату? – И признался: - От вокзала всего ничего.

- А что милиция? – зачастила Кикимора. Не хотела она брату Тихого грязнулей показаться. – Мы разбойники что ли какие? Может, мы дачники. С огородов едем.

- Ну с огородов так с огородов, - согласился Тихий.

Он крепко-накрепко запретил себе бояться кого бы то ни было, в том числе и милицию, потому и предложение Яги о походе в город поддержал.

                                                           ***

Много лет назад, отслужив срочную в очередной «горячей точке» мира, он стал работать шофером легковушки в одном некрупном учреждении. И почти сразу попал в аварию. Впрочем, то даже не была авария. Погожим весенним утром по дороге из гаража в учреждение он остановился на красный и, глядя на стройные ноги девушек, спешащих перейти улицу, размышлял, как великолепно все у него складывается. Вернулся из пекла живым и не покалеченным. Ездит на новенькой «Волге». Может после работы подвезти домой любую из красоток. Скоро женится. Потом получит квартиру. Потом заработает деньги и купит «Москвичонок». Потом…

Он даже не успел понять, как в просвет между ЗИЛом и «Жигулями» за его спиной сумел въехать бордовый «Москвич». И в тот же миг протаранить «Волгу», вытолкнуть ее на пешеходную дорогу на стройные женские ноги.

За рулем «Москвича» был всю ночь что-то отмечавший сын милицейской шишки, и следствие, а затем и суд виновным в аварии признали его, Тихого.

Он хотел вернуться на войну, где невероятное не становилось очевидным, но ему отказали из-за судимости.

                                                           ***

Вдоль забора на подступах к вокзалу стояло несколько мусорных баков. В одном из них копошился мужик, одетый не лучше наших приятелей, и такой же, как Леший, небритый и нечесаный. Мужик руками выгребал содержимое ящика и перекидывал его в соседние, но прежде всякий раз присматривался и принюхивался к тому, что достает. Кое-что он клал в потрепанную сумку, которая висела у него на плече. Кое-что отправлял себе в рот.

От ящиков (или от мужика?) шло такое зловоние, что прохожие обходили его по кромке тротуара, уткнув носы в воротнички или носовые платки.

Кикимора, увидев мусорокопальца, хихикнула: «Крот помоечный», а Яга неодобрительно покачала головой. Конечно, они тоже не брезговали мусором, что оставляли горожане, приехавшие в лес за грибами или на шашлыки, да только после тех пища оставалась свежая и аппетитная.

Мужик, завидев нашу компанию, набычился и выудил из ящика здоровенную палку.

Кикимора подтолкнула Лешего:

- А ну! Голова на голову, палка на палку.

Леший только плечом дернул и прошел мимо баков, не глянув на соперника. Прошли чинно и остальные. Одна Кикимора не отказала себе в удовольствии, показала мужику язык, на что тот ответил бурным речевым потоком, но голос его был настолько сипл, а улица столь шумна, что кроме хрипа никто ничего не услышал.

                                                           ***

Вокзал кишел как муравейник. Деловые люди с кейсами, путешественники с рюкзаками, пассажиры с чемоданами и баулами, челночники с матерчатыми сумками, мешочники и прочий люд заполнял его залы, спешил на посадку и на выход, толктился у билетных касс, камер хранения и буфетов. Тормозя движение повсюду на полу с табличками в руках, на которых у всех поверх текста было крупно выведено печатными буквами «Помогите», сидели старушки, безногие инвалиды, женщины с грудными детьми.

Диковато озираясь по сторонам, Яга с Кикиморой добрались-таки до туалета.

Туалет оказался платным.

- Это как? – изумилась Кикимора, увидав табличку. – А если без денег, то что? Посередке зала? Люди добрые! – крикнула она в верх лестницы, где возле ячеек камеры хранения толпилось несколько человек. - Да вы только гляньте, что делается!

- Да погоди ты голосить! – шикнула на нее Яга и приоткрыла дверь.

За столиком, покрытым грязной клеенкой, вязала носок пожилая женщина. На носу очки в круглой оправе, на седых волосах красная косынка – постаревшая стахановка из фильма о первой пятилетке.

- Вы позволите нам… Мы просим о любезности… Понимаете… - не могла сформулировать и обосновать свою просьбу Яга. Как объяснить, что у них нет денег, потому что они давно живут в лесу, но так объяснить, чтобы их не отправили в психушку?

- А!! – заорала женщина с юношеским напором и на одном дыхании выдала целую пулеметную очередь: – Куда?! Без денег! Рвань вонючая! Для таких бесплатный за углом! Забор да куст! Ишь, приперлись! Да я вас сейчас!! – и застучала вязанием по столу. Одна спица со звоном упала на каменный пол, другая вонзилась женщине в запястье. – А!!! – завопила она. – Отродье бесовское! Да я вас! Щас милицию! Нечисть поганая!

Нехорошо, когда к тебе обращаются по-людски, в ответ заливаться лаем, как цепной пес, три дня некормленый.

Яга побелела, нахмурила брови и тихо, очень тихо уронила сквозь зубы:

- Узнала, значит.

Странно, но женщина, хоть и продолжала кричать, ее услыхала. Замолчала. И, вытянув шею поверх очков, разглядывала с прищуром.

- Так значит, узнала ягу? – еще тише спросила Яга.

А Кикимора сзади, подпрыгнув на цыпочках, радостно крикнула через плечо подруги:

- И меня! Узнаешь кикимору? Я это!

- Свят, свят, свят, свят, свят, свят, - мелко-мелко закрестилась женщина.

- Святых помянуть решила? – холодно поинтересовалась Яга. – А как речевки на линейке тараторила, не забыла? А как в пасху у церкви списки составляла, помнишь?

- А мы помним! - пискнула с восторгом из-за спины Яги Кикимора. – Все помним! Все знаем! У нас учет строгий.

- Ааа… - задохнулась женщина. – Ааа…

- Так посиди, повспоминай. Да не пропусти, смотри, чего, - распорядилась Яга. – Пока мы пыль лесную смоем.

- И болотную! – уточнила Кикимора.

- А народ-то? – проходя к кабинкам, спросила Яга. – Где народ-то? Всех разогнала? Ну ты у меня…

- Да… я… что я? Утро же. Поездов нет до полудня. Ну а те, так то… А я – что.

Уточнять, если не народ те, кто заполнял вокзал, то кто они, Яга не стала. Только пригрозила:

- Ну смотри у меня. Да ты вспоминай, вспоминай! Смотри, упустишь что!

- С собой уведем! В болото! – с восторгом примолвила Кикимора. – Там утопим, но не разом, а медленно, чтобы удовольствие получить. - И шепнула на ухо подруге: - А ты-то речевки тараторила?

- А то, - степенно ответила та.

- И я! – и Кикимора хихикнула, довольная.

                                                           ***

О чем думали подруги, прошлое вспоминали или будущее видели, неведомо, только в зеркала они смотрелись долго. И молча.

Может и дольше бы смотрелись, да запищала странная мелодия и сердитый женский голос, оборвав ее, прокричал:

- Исправляй сроки! Так не приму!

И тишина, только слышно, как в кабинках журчит вода.

Подруги переглянулись: в кабинки по одному заходят, а возле умывальников их двое, так с кем же та тетка разговаривает? Да и не слышно ответов-то.

- Коммерческая тайна! – рявкнул тот же женский голос. И после краткой паузы: - Лапшу! Нет! Да! Да-да!

И зашумел поток воды.

- С кем она? – прошептала Кикимора. – С собой? Чокнутая, да? А музыка?

Яга пожала плечами. Потом предположила:

- Может, приемник.

- Так она с приемником? Так точно… - прошептала Кикимора и покрутила пальцем у виска.

Яга снова пожала плечами, а Кикимора на всякий случай потеснилась к раковине, освобождая проход.

Дверка кабинки распахнулась, и, нервно застегивая молнию на сумке, к выходу прошла полная блондинка в тесных белых брюках и коротенькой желтой кофточке. В дверях она остановилась и оглянулась. Подруги смотрели во все глаза: под кофточкой белел голый живот с толстенной складкой.

Блондинка фыркнула:

- Деревенщина грязная!

- Ручки помой, чистюля! В туалете была! Или пряталась от кого? – парировала Кикимора, а Яга только рукой махнула и поморщилась:

- Да пошла она. Давай мыться. Не торчать же нам здесь.

Они не спеша тщательно умылись. Им повезло: на раковине мок огрызочек мыла.

Кикиморе так плескаться под краном понравилось, что она решила и волосы помыть.

Яга помогла подружке смыть воду с волос. Кикимора посмотрела на себя в зеркало и изумилась:

- Надо же! А я совсем и не страшная. А я очень даже симпатичная. И не старая я вовсе.

Посмотрела на нее и Яга. Посмотрела-посмотрела и тоже принялась голову мыть.

Сторожиха за столиком запричитала, но тихо-тихо, чтобы нечистую силу не рассердить:

- Мало, без денег. Баню устроили. Пол заляпали. Убирай тут.

А когда бабки мимо нее к выходу протопали, снова мелко-мелко закрестилась и зачастила:

- Свят, свят, свят.

                                                           ***

На привокзальной площади Леший и Тихий, сердитые на долгое отсутствие бабок, готовились сообща устроить им головомойку. Но когда те подошли, только рты раскрыли и так с раскрытыми ртами и стояли, пока Яга не сказала:

- А не пора ли нам навестить твоего брата? Возможно, посоветует что из личного опыта.

Кикимора добавила кокетливо:

- И перекусить что-нибудь желательно.

Леший только крякнул: не ожидал он от бабок ни такой внешности, ни такого слога.

                                                           ***

Брат Тихого жил в трехэтажном кирпичном доме в рабочем городке сразу за железнодорожными путями. Тихий давно не бывал ни у брата, ни в городе, где многие улицы изменили свой облик, потому дорогу пришлось спрашивать. Оказалось, что по-прежнему, о чем Тихий совсем забыл, чтобы оказаться за путями, нужно сделать круг десятка в два километров. На подобную прогулку компания настроена не была, а потому пошла напрямик через железнодорожные пути. Обходили пассажирские составы, подлезали под длинные товарняки, но на «ту сторону» добрались без происшествия.

Там минут сорок поплутали по тупикам и дворам, но дом отыскали.

Во дворе, поросшем бурьяном, детвора гоняла мяч. Стайка рыжих дворняг, лежа под пропыленным кустом жасмина, вяло следила за игрой.

На пришлых никто внимания не обратил, даже Шарика псы не облаяли. Да и герои наши не стали спрашивать у ребят, в каком подъезде нужная им квартира. Нашли сами.

На лестнице пахло кошками, борщом и пирогами.

Компания разом сглотнула слюну, засопела и поджала животы. И бодренько потрусила вверх.

У дверей квартиры Тихий замешкался. Побаивался он, как-то брат его встретит да еще не одного, а с компанией. Городские, они не лесные, к ним так запросто чайку попить не зайдешь, и не больно-то они на ночлег пускают, да еще посторонних.

Леший ждать, пока Тихий решится позвонить, не стал. Припечатал лапищу на стену, вдавил кнопку звонка.

Послышались тяжелые шаги, и дверь распахнулась.

На пороге стоял здоровенный мужик в затрапезных трико и майке и хмуро оглядывал визитеров. Бритая голова, опущенная на грудь, и сведенные к переносице мохнатые брови делали его похожим на раненного быка, готового растерзать любого.

Компания сникла, а Кикимора отступила за спины, бочком шагнула к лестнице и изогнулась, как дикая кошка, готовая к прыжку. Только никак не могла решить, в какую сторону ей прыгать: к мужику или от него.

Но тут мужик заулыбался:

- Братаня! Здорóво! – и так Тихого облапил, как и медведь не сумеет. Тихий в ответ не мог слова молвить, но улыбался. – Каким ветром занесло? А эти, красотки, с тобой что ли? Твои? Или в поиске? Ну поможем.

Кикимора хихикнула, протискиваясь поближе к двери. Яга нахмурилась, ей такая вольность не нравились, она в лесу привыкла к степенному обращению, да и в прежней ее жизни игривости было маловато. Мужик на ее хмурость внимания не обратил, засмеялся, довольный:

- Ну входите, коли пришли. Гостями будете.

Яга обернулась, цыкнула на Шарика, что уже навострился в квартиру: «Тут побудь. Принесу, если будет что. А ты, смотри, тихо. Это тебе не лес. Мало ль кто и что». Объясняться подробнее не стала, поспешно шагнула в уже пустую прихожую. Да Шарик и сам все понял. Видел он и шумную ватагу во дворе, и собак чужих. А потому шмыгнул под лестницу и улегся ждать.

                                                           ***

Тряска в автобусе утомила Шарика, да и с Ягой он конфликтовать не хотел, потому покорно потопал под лестницу. Но уснуть не смог. Елозил сердито по бетонному полу и никак не мог найти удобную позу. А как ее найдешь, когда лежишь не на травке и не на снегу, а на голом камне, и вместо шорохов леса слышишь жуткий вой машин? Как уснешь, когда во рту у тебя с утра ни маковой росинки, а в нос лезут самые разные невероятные запахи, что ползут изо всех квартир?

В продовольственной какофонии Шарик безошибочно выделял голоса тушеного мяса, сдобного печенья и молока. Впечатление портила кислая капуста; к тому же она, паскуда, кричала громче всех.

Чу!

Тесня наглую кислятину, возле носа затрепетало легкое благоухание сахарной косточки. И шло это очарование – Шарик навострил ноздри – точно! - со двора.

Ползком, надеясь, что так его запах не привлечет внимание дворовых собак, Шарик подполз ко входной двери и башкой слегка приоткрыл ее. И едва не потерял сознание: запах косточки ударил его наотмашь.

Рыжий котяра, что степенно ждал под дверью, когда перед ним ее распахнут, остолбенел при виде собачьей морды. Дерево, забор, лестница – все далеко, рядом – кровный враг. Рыжик решил не сдаваться без боя. Он сгорбился, ощетинился, выпустил когти и уставился немигающим взглядом в собачий нос. И когти его зачесались.

Но Шарику было не до клановой вражды. Цыкнув на рыжего, чтоб не застил горизонт, он судорожно сглотнул голодную слюну, лапой чуть увеличил щель между дверными створками и оглядел двор.

Слева, обозначив булыжниками ворота, несколько пацанов усердно пинали мяч. Свора дворовых собак, что раньше наблюдала за пацанами, теперь сгрудилась возле припаркованного у обочины автомобиля и с яростным лаем бросалась на него, как мальчишки на мяч. Автомобиль отвечал диким завыванием с отвратительным присвистом. Куда кот делся, Шарик не видел, впрочем, он уже забыл про него.

В воздухе тугим заслоном стояли запахи пыли, резины, пота и других ненужностей. Но чуткий собачий нос явственно различал робкий запах косточки. И запах этот шел с другой, левой стороны двора, где стояли мусорные баки.

Лай дворовых псов становился все неистовее. Дворняги явно задались целью выгнать со двора чужака в виде автомобиля и были полностью поглощены этой задачей. А запах косточки звучал все громче. Запах рвал ноздри и переворачивал кишки.

Шарик решился.

Он по-пластунски пересек двор, мухой влетел в контейнер, мгновенно отыскал в зловонном месиве мосолыгу и, едва удерживая в пасти здоровенную добычу, опрометью бросился назад в подъезд.

Где-то наверху в окне в левой стороне дома залаял с завыванием и рыком запертый в квартире пес. Услышав лай, одна из шавок отвлеклась от автомобиля, увидела чужака и, тявкая, кинулась на Шарика. Вслед за ней устремилась вся свора.

Закаленный лесной борьбой за выживание Шарик умудрился в мгновение ока и дверь передней лапой приоткрыть, и задней пнуть в челюсть самой проворной шавке, что уже вцепилась ему в ляшку , и дверь на себя потянуть, и мосол не потерять.

Усталый, но довольный он плюхнулся на бетонный пол под лестницей. Теперь бы оглядеть добычу, обнюхать, облизать, взвесить, с какого бока начать ее грызть, а какой кусочек оставить для насверхсыту . Но надо было торопиться. В любой момент кто-то мог открыть дверь, и свора, что сейчас заливалась злобным лаем с другой стороны двери, ворвалась бы в подъезд, и прощай трапеза.

                                                           ***

Однокомнатная квартира Василия, брата Тихого, была просторной, но выглядела неказисто. Окно вместо занавески прикрыто пожелтевшими газетами. Обои со смытым рисунком, местами порванные, тоже подклеены газетами. Из мебели в наличии тахта без ножек, письменный стол с огромным инвентарным номером на боку, три рассохшихся стула, табурет и круглый стул для пианино. На стене небольшой кухонный шкафчик. Под потолком лампа в пыльном патроне.

Пока все осматривались, теснясь у дверей, Кикимора уселась на круглый стул, вытянула руки, растопырила пальцы и стала двигать ими, словно перебирала клавиши. Леший посмотрел на нее неодобрительно, нахмурился, но не сказал ничего. В городской квартире он слегка оробел.

На кухне хозяин погремел чайником и заглянул в комнату.

- Ну? К столу давайте.

Гости уговаривать себя не заставили. Скоренько расселись вокруг письменного стола, ерзая с непривычки на скрипящих под ними стульях.

Яга вспомнила, что не с пустыми руками в город приехала, со стула сползла, порылась в котомке, достала баночку малинного варенья.

Василию подарок понравился. Покрутил банку в руках, приподнял лист лопуха, что был на банке вместо крышки, посмотрел на вареные ягоды. Но на стол банку не поставил, сказал: «На простуду», - спрятал варенье в шкафчик. И спросил:

- Ну? И зачем пожаловали?

Спросил, впрочем, без особого интереса, больше для поддержания разговора.

- Да засиделись в лесу-то, - затараторила Кикимора как-то пискляво. – Хотелось бы и других осмотреть, и себя показать.

Яга сказала без улыбки:

- Деньжат бы раздобыть. Зима скоро, а мы поизносились. На ноги бы что-нибудь теплое. Да и харчей кое-каких заготовить надо. Соль там, спички.

- Короче, желаете разгрузить чужие карманы, – ухмыльнулся хозяин.

- А ты не тем промышляешь? – буркнул Леший. Он уже освоился в чужом доме и опять решил главенствовать.

- Да я-то… – протянул Василий, поглядывая на Кикимору. – Я так. По мелочи. Конкуренты ноги топчут. И не молод уже, чтоб шустрить.

Кикимора смотрела ему в рот, и физиономия ее говорила, что она с таким определением не согласная. Очень даже еще ничего брат Тихого. Крепкий мужчина, в соку.

- Шустрить – воровать что ли? – спросила Яга. Сбило ее с толку серьезное слово «конкуренты». Но выражение «чистить карманы» было прозрачным. И не дожидаясь ответа, Яга оскорбилась: - Мы - люди порядочные. Хотим узнать, где и как можно подзаработать. Убрать там что. Подмести. Или еще что. Ну попросить, может быть.

Василий расхохотался, и табуретка под ним заходила ходуном.

Кикимора ойкнула. Опасалась она, что ножка табурета обломится, и такой видный мужчина отшибет себе свою красоту.

Но он не упал. Табурет выровнялся, а мужчина, отсмеявшись, спросил:

- Ну вы из лесу что ли? – И захохотал вновь: - Так точно же из лесу.

Компания молчала. Обижаться резона не было. И ночлег нужен, и информация. Да и тупоголовыми, что юмор не понимают, показывать себя не желали.

- Всё везде поделено. И конкуренция жуткая. Кто вас пустит? – уже без смеха говорил Василий.

- Что поделено? – Яга не стала скрывать, что не понимает смысла его слов. Любила она ясность.

- Да все, - брат Тихого махнул рукой. – Ладно, разберетесь сами, что к чему. Не сейчас вам в лес.

- А шустрить, значит, не поделено? - сурово поинтересовался Леший. Не смог стерпеть, что Яга опять вроде как выше его.

- Если бы, - снова махнул Василий рукой. – Говорю же, если только по мелочи. А так – глухо. Да и много развелось молодых, пронырливых. И малолетки орудуют, только свист стоит.

- Малолетки? - Тихий удивленно поднял взгляд от столешницы. Последние слова брата заставили его отвлечься от своих дум. Он с каждым годом все больше сожалел, что жизнь его сложилась так несуразно. Нет, он не горевал, что живет в лесу. Ему было обидно, что он уйдет из этой жизни, не построив дома и не вырастив сына. Только деревья он мог сажать и пересаживать, спасая покалеченный трактором молодняк. – А дети-то что? Днем - школа, вечером - родители. Ну конечно, кое-кто от рук отбивается, не без этого. Так то ведь немногие.

- Давно ты в городе не был, брат, - Василий глубокомысленно покачал головой, словно долгое отсутствие Тихого в городе было для него откровением. – Это раньше немногие. А теперь… Толпами. Лет с пяти. А может, кто и раньше.

- Да как же так? – Яга, что сама хотела тактично не мешать родственному общению и Кикимору, которая извелась, искрутилась на стульчике, желая встрять в разговор, за рукав придерживала, тут не стерпела. Не смогла промолчать. Ну сбиваются дети с пути, бывает, не без этого. Но не детсад же. И не толпами. Да за каждым от стада отбившимся десяток пастухов бегает. И учителя, и милиция. И почти всегда хоть один родитель. Ловят моментом и за шкирку на путь истинный. Это уж когда дите повзрослеет, вот там не на каждого управу найдешь, это верно. Но с малышней-то что не справиться? Что языком болтать попусту? За дурачков их держит? Или путает что? – Ну не доглядят родители. Так они же все равно под присмотром. Детский сад. Школа. Продленка. А сейчас все в лагере, если у родителей не отпуск. Или на площадке.

- Какие лагеря? – досадливо отмахнулся Василий. – На путевку год копи – не накопишь. А сады позакрывали. Ну не все, правда, да почти все. А по школам наркоту и всучивают. Да что тут…

И жахнул по столу кулаком.

От неожиданности даже стаканы подпрыгнули, словно кузнечики.

Леший глаза выпучил, побагровел и губами зашлепал, как сом на берегу. От возмущения у него даже голос вновь куда-то подевался, а гневные слова и выражения так рвались наружу, что надували его, как насос мяч.

Да что там Леший. Яга и та словами подавилась. И у нее глаза навыкат стали, но рот уже открылся, готовый выбросить фонтан негодований.

Да что ж это такое творится-то? Да для того ли они в город отправились, чтобы над ними брат Тихого россказнями своими понасмехался да из дома попер, не дав и чаю допить?

Кикимора руками замахала, словно на нее рой мошки накинулся. Развернулась к Тихому, потянулась к нему и душой, и телом, выручай, мол, один ты вроде как не чужой хозяину и нам всем родней родного, но Тихий грузно поднялся из-за стола и молчком к окну прошел.

Болотница едва не расплакалась. Но не было времени на слезы, надо было спасать ситуацию. Похоже, что кроме нее некому.

- Лешунчик, чаек-то твой простыл. Дай добавлю горяченького. А тебе, подруженька, долить? Хорош чаек-то, прям как твой. Помнишь, как мы пили с тобой в тот раз? И Лешек нас уважил, в гости пожаловал. А уж ты, Вася, не сочти за труд, подогрей нам еще кипяточку. А то мы всё из пруда да из болота водичку пьем. Нам мы приобщиться к твоей цивилизации. Уж ты, Вася, как городской, рассказал бы нам какие тут места интересные. Проводил бы куда. А то я совсем вот зачахла на своем бескультурье.

И рука ее летала то к чашке Лешего, то к его плечу, то на руку Яги, а колено так и жалось, так и ластилось к бедру Василия.

                                                           ***

За окном то и дело раздавался отвратительный вой. Звук был явно не живой, а механический, однако определить, что может его издавать и по какому поводу, Тихий никак не мог. Он крутил головой и так, и эдак, но зацепиться взглядом было не за что.

В широкую щель между газетой и рамой просматривался почти весь двор, и там все было спокойно. В одной стороне по-прежнему ребята гоняли мяч. В другой пожилой мужик что-то выуживал из мусорного контейнера.

- Заначку припрятал в ведре, а жена с мусором и выбросила, - решил Тихий. И собрался мысленно посочувствовать бедолаге, но тут снова кто-то, точнее что-то завыло со скрежетом и визгом, завыло громко, надсадно, как раненое чудище.

Пацаны, сгрудившись в кучку, махали руками и бурно обсуждали свою пацанскую проблему. И дела им не было до чудища, словно его тайное присутствие во дворе так же привычно для них, как голова диктора в экране телевизора. Мужик в другом конце двора неторопливо направлялся ко второму контейнеру и явно был озабочен лишь своими поисками. Вдруг он резко остановился и задрал голову. Но тотчас стало понятно, что интересовал его не вой, а жилец, который курил в окне верхнего этажа. Тот кинул на землю окурок, и окно захлопнулось. А мужик подобрал окурок и, покуривая, прошествовал к баку. И по спине его было видно, что день у него удался. Вой он, похоже, не замечал.

Собаки и те продолжали что-то вынюхивать под входной дверью, хотя звук шел не от дома, а со двора.

Вой оборвался так же внезапно как возник. В первый момент тишина показалась Тихому оглушительной, но тотчас за спиной защебетала Кикимора и донеслись со двора возгласы мальчишек. Те снова гоняли мяч.

Игра шла в одни ворота. Четверо пацанов пинали мяч, пятый, самый щуплый, ловил. На голове его была черная кепчонка, повернутая козырьком назад. Кепчонка явно с чужой головы. При каждом прыжке она наползала парню на глаза. Он отодвигал ее решительным жестом, подражая взрослому вратарю. И тут же ребром ладони смахивал сопли. И хотя все его уже загорелое лицо было чумазо, на нем выделялась широкая полоса над верхней губой, похожая отсюда, от окна, на криво подстриженные усы.

Подправив усы, пацан упирался ладонями в колени и кенгуренком прыгал в воротах. Ворота были самодельными, как в годы детства Тихого – два булыжника. Но были установлены криво, в том смысле, что находились не посередке, как положено воротам, а ближе к одному краю площадки. Сразу за пустырем на мостовой стояли автомобили, и один из них, незнакомой Тихому марки, оказался как раз за спиной вратаря. Эта машина больше походила на небольшой грузовик.

Тихий облизал вмиг пересохшие губы. Уж очень хорош был незнакомец. Выглядел, как какой-то диковинный зверь, грациозный, элегантный. Черный, глянцевый, он блистал как лакированный ботинок. Голова «зверя», кабина, была крупная и по форме схожа с кабинами джипов, которых Тихий уже насмотрелся по дороге от вокзала. И таким же полированным и чистым был кузов, «тело» красавца.

- Что ж в нем перевозить-то? Разве ж можно в таком - и доски, к примеру? Ведь враз поцарапают.

Четверка форвардов тем временем переплелась ногами в клубок, как земляные черви в банке с сухой землей, а пацаненок-голкипер скакал перед ними то в стороны, двигая руками влево-вправо, как заведенная кукла, то подпрыгивал и тянул вверх тонкие ручонки.

«Да разве может такой пацаненок все мячи перехватывать? Да куда ж водила смотрит? Сейчас как звезданут по машине, и…» И Тихий мысль не успел додумать, как мяч пролетел между рук подпрыгнувшего пацана и оказался в кузове автомобиля. И снова раздался визгливый вопль, словно машина завыла от боли и обиды.

Тихий искривился в болезненной гримасе, как будто мяч не в кузов залетел, а его долбанул по макушке. Он любил машины с детства и едва не считал их живыми существами. И хотя машина была чужая, он почти физически почувствовал, как ей страшно стоять под таким обстрелом. И как ей больно, когда мяч бьет ее по «голове» или боку.

Голкипер сокрушенно взбирался в кузов за мячом. Форварды торжествовали победу.

До чего ж додумались. Автомобиль у них вместо свистка судьи. Завыл – и гол засчитан. Молчит - значит, мяч пролетел выше ворот или за штангой.

У Тихого руки зачесались: надрать бы уши сорванцам. А этот остолоп, водила, чем думает? Какой уж раз автомобиль ревмя ревет, а он не выбежал ни разу, не спустил штаны шпане. Дрыхнет что ли посредине дня?

Тихий оглядел окна соседнего дома.

Хотя на улице светло, но перед домом растет высокая черемуха, и кое-где в окнах горит свет. Глядя на желтые квадратики окон веришь, что в том доме всем жильцам уютно и сытно. Когда-то они с братом любили глазеть на окна соседнего дома, там жили девчонки, их ровесницы. А если прилипнуть лицом к окну, увидишь, как за соседским домом идут составы. Долгими зимними вечерами, когда за окном трещал мороз, они с братом, отодвинув занавеску, часами смотрели на желтые окна скорых поездов и мечтали, как однажды сядут в купе и умчатся в интересную жизнь.

А еще они любили залезать на крышу дома, смотреть на убегающие вдаль железнодорожные пути, загадывать желание, что сбудется, если сейчас на горизонте появится пассажирский поезд, или отложится из-за товарняка. Что желание может оказаться неосуществимым, им и в голову не приходило. Василий, что был на два года старше Тихого, предпочитал пассажирские поезда, потому они и были вестником фортуны. Тихий же обмирал, когда мимо проплывали двухъярусные платформы, сплошь заставленные автомобилями. Всякий раз он облюбовывал себе один и верил, что однажды станет его обладателем. Ну или точно такого же.

Когда им с братом случалось поздно вечером остаться дома одним, они тоже любили посидеть на крыше. Тут уж было не до гаданий. Наступало время огней и звуков. Ночью уходящие вдаль пути были не видны, а вблизи свет фонарей выхватывал обрывки рельсов, и те казались частью металлического конструктора, из которого утро сложит путь. Лязгало железо. Гудели товарняки. Посвистывали маневровые паровозы. Неразборчивый в дневной сутолоке голос диспетчера звучал четко, и в нем тоже появлялось что-то металлическое. И вот вдалеке вспыхивал свет. Он становился все ярче, все объемнее. Казалось, к ним летит огромный светляк – так выглядели в ночи товарняки. Пассажирские появлялись змейкой; у нее была огромная горящая голова и длинное туловище из вереницы блеклых огоньков. И приходили на память всякие истории о драконах, огнедышащих змеях и прочих чудищах, которые здесь, на крыше, рассказанные шепотом, звучали особо зловеще.

Потом они с братом подросли и на крышу забирались днем загорать и поиграть втихаря в карты. Играли не вдвоем, а компанией. Вообще в прежние годы во дворе ребят было много. Жили дружно, весело. Бывало, и дрались, но до первой крови. И покуривали, не без этого, но если попадались на глаза отцу, хоть своему, хоть соседскому, мало не казалось. А уж за баловство в школе каждого драли, как сидорову козу, и не раз. Уважали взрослые школу. Была она для них лесенкой, что выведет их детей к лучшей доле, к жизни чистой и культурной. И как поверить, что теперь школа учит скверне и калечит здоровье ребятишек и их судьбы?

Впервые Тихий не находил общего языка с братом. А точнее, не мог понять, о чем тот говорит. Он бы принял его речи за бред алкаша, да брат никогда не увлекался алкоголем. Пил, как когда-то отец, в меру и только по субботам да праздникам. Был трезв он и сейчас.

Но не только речь брата смущала Тихого. Он не узнавал квартиры, в которой они выросли. Ее перед самой революцией получил их дед, уважаемый рабочий депо.

Тихий вздохнул, оторвался от окна, вновь осмотрел комнату.

Когда-то там, где сейчас вертится на стуле Кикимора, красовалась китайская ширма. На ширме была нарисована сказочная птица с синим хохолком и огромным разноцветным хвостом. Птица держала в клюве маленький серебряный сундучок, и они с братом долго верили словам мамы, что в сундучке птица приносит им сны.

За ширмой стояла кровать родителей, широкая, с металлическим каркасом, с огромными шарами на спинке у изголовья. В углу - трюмо мамы. А с другой стороны кровати на тумбочке отца - огромный приемник.

В большей половине висели гравюры над старым пианино. Говорили, что на нем когда-то музицировала бабушка. А возле окна был огромный дубовый обеденный стол и шесть массивных стульев. Стулья были тяжелы необычайно. Они вдвоем с трудом опрокидывали их, сооружая из них паровоз. У стены рядом с новенькой тахтой, купленной для них, в огромном дубовом буфете громоздился хрусталь. И было бессчетно тарелок и чашек.

Куда все исчезло? Как? Ограбили? Вывезли все подчистую? Брат был на работе, но соседи? Не могли же отсутствовать сразу все и не видеть, как кто-то чужой грузит вещи на машину?

Мысль, что от вещей избавился сам брат, Тихому даже не пришла в голову. Брат был хозяйственный, прижимистый. Да что там прижимистый - куркуль. Из-за того и не женился. Собирался и не однажды, но каждый раз свадьба расстраивалась. То девушка к подаркам была охоча, то не слишком аккуратна. А одна, когда уже все было сговорено, на радостях выпила вина и разбила тарелку от сервиза.

И сейчас вот, знает, что пришли к нему с дальней дороги, а даже хлеба к чаю не предложил.

- Что, брат? Грустишь?

На плечо Тихого опустилась рука брата.

Тихий вздрогнул. Он так далеко ушел в свои мысли, что не слышал, как Василий подошел. Вид у того был виноватый. Догадывался он, о чем думает Тихий. И признавал свою вину. Хоть и жил Тихий уже много лет в своем лесу, а все равно и квартиру, и все нажитое родители оставляли им двоим. Равные права у них были. Не должен был он, старший брат, продавать все за гроши. Да только зарплату им не платили второй год, а теперь их стеклодувный заводик и вовсе объявлялся банкротом. Никому не нужны стали стеклянные безделушки, много всякой всячины понавезли на прилавки из-за границы. Вот в депо зарплату платят, да только стеклодувы там не требуются. Придется учиться на старости лет заново. Если возьмут, конечно. Напарники его уже поддались кто куда. Кто в большой город потянулся на заработки, только не видно что-то, чтобы семьи их достаток заимели. Кто на свалке промышляет. Но он - человек рабочий и хотел бы по-прежнему делом заниматься. А пока что только тем и сыт, что за ворами подберет. Вот и прошлой ночью с состава замки посбивали и растащили продуктов немерено. Они со смены когда шли, подобрали, что валялось на путях. Ему достались две банки консервов и пачка чаю. Консервы тут же съел, не смог удержаться да оставить банку на потом. Уж очень давно мясного во рту не было.

Василий вздохнул. Не умел он говорить много и складно. Да и как объяснишь положение дел лесному человеку? Да еще прилюдно?

- Ты чего осерчал? – спросил Тихий. – В тягость мы тебе?

- Да ты что, брат? Да чтоб я брата из дома…

- Так чего кулаком-то?

- Так то… - начал объяснение Василий и обернулся на хихиканье Кикиморы. Та вовсю ластилась к Лешему. - Поговорим ночью, брат? – сказал Василий просительно. – Улягутся все, мы и поговорим.

Тихий кивнул согласно. И спросил:

- Ты что-то там про детей говорил? У тебя и знакомые среди них есть?

- Есть, – подтвердил Василий.

- И познакомиться с ними можно?

- А отчего же нельзя? Можно и познакомиться.

- Эй, братки! Про нас забыли? – окликнула их Кикимора. – Обещался к нужным людям сводить. Или передумал?

- Не передумал, будь спок, - оживился Василий, довольный, что Кикимора его зовет, и оглядел компанию: все ли готовы к новому походу?

Компания была готова. Пустого чаю много не выпьешь.

Copyright © 2000 О.Туманова All Right Reserved

Создание сайта: октябрь 2000