Так никого и не встретив, дошли до путей. Миновали их благополучно и вскарабкались на платформу. Сквозь узкий проход между складскими помещениями вышли на привокзальную площадь.

Здесь бурлила жизнь.

Звенел трамвай, сновали легковушки, вдоль бордюров стояли разномастные автобусы, кругом толпились люди. Слышались смех, крик и отовсюду неслись громкие неприятные звуки. На стенах домов мигали разноцветные лампочки, изображая странные рисунки. Жиденькая струйка огоньков бегала и по двум деревцам у бокового крыла вокзала.

- Новый год что ли досрочно? – хмуро буркнул Леший, кивнув на дерево, окутанное гирляндой белых огоньков.

За гамом улицы Василий вопроса не услышал, но Леший ответа и не ждал.

Торопливо семеня рядом с Василием, Кикимора игриво прикрыла ладонями ушами.

- А… понаставили сигнализации. Толку-то, - непонятно прокомментировал Василий. Один Тихий, кажется, догадался, о чем говорит брат.

Шарик, что и дома, в лесу, то есть, был не храбрец, теперь и вовсе сник, неслышно перебирал лапами, прогибался в спине, настороженно косился по сторонам и жался задом к ногам Яги. Та спотыкалась и негромко ругалась. И с подозрением зыркала на пса: уж очень тот выглядел осовелым, словно слопал целого барана. Что ж он мог стащить и у кого, пока они кипяточком потчевались?

                                                           ***

От вокзала шли бульваром.

На главной аллее, под ветвистыми фруктовыми деревьями, где в годы былые цвел розарий, теперь торговали в киосках, на лотках и из коробок. Коробки стояли прямо на земле, и в них лежали и рубашки, и колбаса, и щенки.

Вдоль аллеи сидели женщины в темной одежде с платками на головах. На руках держали чумазых грудничков. В ногах стояли банки с мелочью. Вокруг женщин и банок ползали в пыли дети чуть старше. Та ребятня, что уже держалась на ногах, протянутой рукой старалась остановить прохожих.

- Да что ж это, Господи? – прошептала Яга, невольно замедляя шаг.

- А… нормальное дело, - отмахнулся Василий. – Нищие. Эти – приблудные. Мафия. А полно и своих. Увидишь еще.

Яга поморгала. Пошевелила губами. Когда-то грамотная интеллигентная женщина, она пыталась понять сказанное, но понять не получалось. Она помнила, что означает слово «мафия». Она и значение слова «нищий» не забыла. Но какое отношение разбойники из далекой Сицилии могут иметь к детям в российской грязи?

Яга ждала разъяснений, но Василий не мог их дать, даже будь у него такое желание. Он ничего не знал о Сицилии, а к бомжам, к нищим старикам и бездомным детям привык. Когда-то при виде их он, как многие, прятал глаза и выгребал из карманов мелочь, но мелочи в его карманах становилось все меньше, а попрошаек на улицах все больше. И Василий пригляделся к ним, как пригляделся к обшарпанному фасаду своего дома. И уже не обращал на них внимания, как и все, кто, не меняя шага, шел сейчас по бульвару. Редко какой прохожий замедлял ход, чтобы опустить монету в протянутую руку. Обычно то были мамы с маленькими детьми.

Проехал, звякнув, трамвай, похожий на товарняк: в окнах вместо стекол фанера. Сзади облеплен мальчишками. Ухватились за металлическую болванку, что сцепляет вагоны, уселись на «колбасе» (той части сцепки, что торчит), невесть как притулились по бокам.

- Господи, - снова остановилась Яга. – Ведь сорвутся. Да что вагоновожатый? Разве не видит?

- Вот оболтусы-то, - поддакнула Кикимора ей в тон, но не сдержалась, хихикнула: в детстве она сама наравне с мальчишками каталась на сцепке.

Улыбнулись и Василий с Тихим, поглядев друг на друга: и они в детстве опробовали данный вид передвижения. Но Тихий тут же посерьезнел:

- А сорвутся – останутся без ног. А водитель пойдет под суд. Ну а кто уцелеет, того отец выдерет.

- Кто их за это выдерет? – возразил ему брат. – Бомжата.

- Так ты их знаешь? – оживился Тихий.

- Этих-то? Да кто их разберет. Они со спины все схожи. Что пацаны, что девки. Их у вокзала всегда полно. Возле кафешек кучкуются. Деньги у пассажиров клянчат. Да живут у путей в люке. Но сейчас лето. Гуляют.

Яга недоверчиво покачала головой, но промолчала. Промолчал и Тихий. Одна Кикимора хмыкнула довольно, то ли снова вспомнила детство свое вольное, то ли нравились ей прогулка и компания.

За разговором подошли к углу, где на одной стороне улицы стояли под красным брезентом столы – кафе уличное, а с другой - группа киосков. Сразу четыре рядышком: газетный, с мороженым, с разными напитками и с колбасой. Глаза наших приятелей дружно приклеились к тому, что торговал колбасой. Но полюбоваться натюрмортом им не пришлось. Киоск был закрыт. На стекле болталась бумажка: «учет». И только необычайно вкусный запах говорил, что не все в киоске продано.

Сглотнув слюну, компания собиралась уже продолжить свое шествие по бульвару, но тут из-за газетного киоска появились два милиционера со свирепым выражением лиц, и компания замерла на месте.

Милиционеры на наших бродяг и не глянули. Их тоже интересовала колбаса. Под мышкой у одного была зажата буханка хлеба, другой, как гранату, держал за горло бутылку с кетчупом, и оба не сводили взгляда с закрытого окошка. Подошли, постояли с минуту – бумажка с «учетом» не исчезла, окошко не открылось.

Тогда один, тот что был покрупнее да повыше, шагнул к дверце и пнул ее каблуком.

- Чего ломитесь?! – взвизгнул голос из-за двери. – Закрыто!

- Откройте! – крикнул второй милиционер и тоже пнул дверь, но полегче, локтем. И грозно добавил: - Милиция!

В тот же миг дверь приоткрылась, и появилась рука с палкой колбасы. Щуплый схватил колбасину, и, не сказав спасибо, парочка пошагала за угол.

- Ничего так… - пролепетала Кикимора. – А… Так он же не заплатил! А… А она видела, что милиция? А если мы так?

- Гаркнешь так, как же, - грустно сказал Василий и широко зашагал мимо киосков, бормоча что-то непонятное для наших приятелей о колбасной крыше.

                                                           ***

Герои наши лесные настроились на долгий путь. Полагали, что свернут с бульвара на боковую улицу, а там - в темный проулок или в грязную подворотню и войдут в неказистую хибару. Однако Василий остановился на бульваре между яркими витринами у подъезда высокого дома:

- Сюда нам.

Кикимора ойкнула восторженно. Яга смотрела на дверь молча. Ее так все поражало вокруг, что удивляться она уже устала. Не было у нее сил и вопросы задавать. Да у нее и мыслей-то не было никаких. А какие могут быть мысли, когда стоят они перед глухим черным забором в виде двери, и Василий говорит: «Сюда». Как пройдут сквозь железо? Духи что ли?

Василий тем временем нажал на какую-то коробочку на двери, сказал непонятно: «Код знаю», и дверь послушно открылась.

Компания оказалась в темном каменном мешке. Откуда-то тянуло по ногам сквозняком и воняло, как на пищевой свалке.

- Что это? Куда мы? Чем это? – запричитала Кикимора.

- Не боись, красотка. Мусопровод. Нормалек, - снисходительно успокоил ее Василий. Ему нравилось быть единственным сведущим в обществе лесных бестолковок.

Глаза нашей публики тем временем к темноте привыкли, им стал виден темный проем, откуда наверх в черноту шла лестница, и обшарпанные и измазанные краской стены.

«Чурок в горы», - разобрала Яга корявую надпись над поломанными почтовыми ящиками. Она имела от природы острое зрение, к тому же привыкла обходиться без света.

Зачем чурки в горы отправлять? Коли металл, так в металлолом, а дерево – так в печку. Да у них же, городских, батареи, печек нет. Так неужто обрезки в горы вести? Отдали бы в котельную. И в горах намусорить хотят, как в лесу. Хотя деревяшки ох как сгодились бы костерок развести. Она бы с превеликим подобрала. Но ближний свет – в горы. Да до гор и за сутки не доедешь. А сколько топлива сожжешь?

Кому нужна такая волокита и такие траты, уразуметь Яга не могла, но спрашивать Василия не стала. Задевал ее его снисходительный тон. Да и не давал он ответа на многие вопросы, толку-то что горожанин. Знай себе твердит «нормалек» да «нормальное дело», а что в том деле нормального, догадайся, мол, сама.

Василий уже шагал по ступенькам.

- Второй? – в спину ему спросил Тихий.

- Ты что, брат? – изумился Василий. – Дом-то десятиэтажный. На голубятню.

- Так, может, на лифте?

- Шагай, давай. Нет лифта. Кнопку сожгли. Потом мотор сперли.

Осторожно, держась за расшатанные перила и за стену, визитеры стали подниматься по темной лестнице. Поднимались медленно, с непривычки спотыкаясь о ступени. Лестничные пролеты и заканчивались, и начинались для них неожиданно. Под ногами что-то шуршало, шелестело, щелкало, скользило. То и дело слышались вскрики Кикиморы и басистое ворчание Лешего.

Шарик отстал и тихонечко скулил. Он и по темным ступеням карабкаться не хотел, и оставаться внизу один боялся.

- Ааа!!! - дико заверезжала Кикимора. Она, желая быть ближе к Василию, прижимаясь к стенке, обходила Тихого и споткнулась не о ступеньку, а обо что-то мягкое, большое, и это большое и мягкое ожило под ее ногой, зашевелилось.

Все замерли и молчали. Никто не видел, что там с ней, отчего она орет. Никто не знал, что думать и как себя вести. Вообще-то всем хотелось опрометью помчаться вниз, но внизу была темнота, и бежать без оглядки было опасно.

Кикимора уже не орала, она с разинутым ртом жалась к Тихому, а нечто, большое и мягкое, все увеличивалось, увеличивалось, и в темноте проступала его огромная темнота. Кикимора увидела очертания фигуры и белки глаз. Она еще шире разинула рот и теснее прижала Тихого к перилам. Перила наклонилась и заскрипели.

- А, Митрич, - тут и Василий разглядел лестничного обитателя. – А мы к тебе. А ты чё здесь?

- Не дошел, от, - отвечал Митрич. - Сморился, что-т. - Почесал в затылке огромной лапой, икнул, развернулся к компании черной спиной и стал подниматься по лестнице, ни мало не заботясь, идут ли за ним напуганные им его гости. Гости молча пошагали следом.

Где-то наверху залаяла собака, басовито, глухо. Тоненько затявкала снизу другая. Отозвалась третья. И пятая. Минуты три лаял весь подъезд. Постепенно лай сошел на нет. И стало слышно, как ворчит Леший.

Внизу негромко хлопнула дверь квартиры, процокали каблучки, брякнуло железо, и снова стала слышна перекличка собак.

И все звуки заглушил жуткий грохот.

Компания снова остановилась. Грохот нельзя было сравнить ни с чем. Казалось, и пулемет строчит, и табун мчится, и танки идут, и динамик орет. И все это сразу.

Наши герои невольно прижались к стене и вовремя, потому что мимо них с воплем, топотом и диким воем промчался некто, готовый смести все, что окажется на его пути. Сверкнули железные цепи. Кикимору в грудь ударил орущий ящик. В темноте мелькнули ядовитые пятна.

Грохот промчался вниз, приглушенно взвизгнул Шарик, бахнула железная дверь, да так, что компания наша от стены отклеилась и заговорила.

- Кто?! Что?! – вскликнула Яга.

- Ой-ёй, - всхлипнула Кикимора.

- Кто такие? – прохрипел Леший.

- Так это, - отозвался Митрич. – Музыка. От.

И двинулся дальше. Шел медленно, но без остановок – привык. Наши пыхтели все громче.

Наконец Митрич остановился на площадке:

– За лифтом. У мусоропровода. Лифт не работает. От. Все путем.

- Нормалек, - согласился Василий.

Что нормального в неработающем лифте, было непонятно, но спрашивать никто не стал. А Кикимора шепотом поинтересовалось у Яги:

- От кого всё? Не разберу что-то. Все «от» да «от». А от кого? Или чего? И что??

Яга в ответ лишь плечом дернула. Она и сама городскую речь с трудом разбирала, и не всю.

                                                           ***

Новый знакомый жил на лестничной клетке за лифтовой шахтой и мусоропроводом.

Гости молча осматривались. Никто не помнил, чтобы люди селились на лестничных пролетах.

- Так это, - строго заговорил первым Леший. – Вопрос с пропиской. Как решен?

- Надо сказать, от… - неопределенно ответил хозяин клетки и вздохнул.

Леший открыл рот для уточняющих вопросов, чтобы конкретизировать и прояснить ситуацию, от кого или от чего прописывают на лестнице, но Яга больно толкнула приятеля локтем под ребро. И то, заявился в гости на ночь глядя незваным, а вопросы задает, как участковый. Ну кому это понравится? Чего сердить хозяина? Для того сюда вскарабкались?

- Ой, как удобно. Тут тебе и бульвар рядышком. И вокзал недалеко, - застрекотала Кикимора, спасая ситуацию. – И очень, очень симпатично.

Митрич с достоинством кивнул головой. Удобно. И мусоропровод под боком - очень удобно. Он и мусорка, он и туалет. Вот только жаль, что редко им пользоваться можно. Постоянно забит до самой крыши.

В закутке было светлее, чем на лестнице. Из небольшого оконца под потолком, сплошь покрытого грязью, сочился слабый уличный свет. Белели картонные коробки. Коробки были поновее и почище, чем в лесных домах наших бабок, но все же это были обычные привычные им коробки, и бабки приободрилась. Яга уселась на ту, что стояла с краешка, и, разминая пальцы ног, оттоптанные музыкальным незнакомцем на лестнице, завела беседу, словно принимала гостей в своей хибаре:

- Не дело, когда всякие нечисти по дому шастают. Грохочут как доспехи в колеснице.

- Так жильцы. Люди, от, - добродушно молвил Митрич, чем-то шурша под окошком. – Спокойно. Никто не заходит. Боятся. От.

- Тебя? – с восторгом спросила Кикимора и шагнула к Митричу поближе.

- Да не… - протянул тот, глянув на нее через плечо. – Меня чего боятся? Жильцов. От. Детишек.

Он перестал шуршать. Чем-то поскреб, и зажглась свечка.

Робкий желтоватый свет во всей красе открыл перед гостями закуток, где обитал их новый знакомый, закуток – права была Кикимора - весьма миленький. В углу стоял вполне приличный стол-тумба, рядом - небольшое кресло.

- Разбирается, - гордо сообщил хозяин. – От.

Наклонился к креслу, и раскинулась кровать.

Бабки замерли в завистливом восторге. Мужики молчали, насупив лбы. Такой кровати ни у кого из лесных жителей в жизни не было. Может и была когда-то… да не помнилась уже.

Один Василий ничему не удивлялся. Он-то знал, что времена, когда мебель доставали по знакомым или отмечаясь в очереди не один год, прошли. Ее сколько хочешь любого вида и качества. Были бы только деньги да квартира. Знал Василий и о том, что удачливые горожане, покупая новую мебель, старую вытаскивают на улицу и оставляют возле подъездов. Пройди по дворам города и чего только не встретишь: игрушки, книги, стиральные машины, кухонные плиты, даже автомобили.

Гости таких новшеств знать не могли, а потому смотрели на кресло-кровать и на стол-книжку, как на подарки судьбы, щедрой к одному лишь Митричу.

Тот, гордый собой и довольный реакцией гостей, прошествовал к пожарному шкафчику, открыл его и явил компании мужскую норковую шапку. Повертел, демонстрируя со всех сторон. Примерил. И на макушку сдвинул, и набекрень надел, и на глаза опустил.

- Подарили? – предположила Яга и недоверчиво головой покачала.

- Не… Подаришь уехал в Париж, - хохотнул хозяин лестничной жилплощади. - У нас остались купишь с украдишь.

- Украл? – прошептала с восторженным ужасом Кикимора.

- Да никогда, - обиделся Митрич. - Дарить не дарят, но выбрасывают. Себе лучше покупают. А это – в мусорку. Тут вот, - он ткнул пальцем в залысину на околыше, которую в тусклом лестничном свете гости не смогли рассмотреть. - Им не годится. А я - подобрал. От, - он гоголем прошелся перед благодарной публикой. - Я места знаю.

- Я ж говорил, - подтвердил Василий.

Яга с Кикиморой переглянулись. Ох, не верилось им, что такими вещами можно разбрасываться.

- А… не гонят? – тихо спросил Тихий. И уточнил: – Отсюда-то?

- Нет, - гордо ответил хозяин, раскрывая стол-тумбу. – Уважают. Я не дебоширю. Раз выпил – сразу спать. От. Просплюсь - займусь делом. И на этаже у меня порядок.

Он порылся в тумбе, достал лампочку, затем вскарабкался на тумбу и ввернул лампочку в плафон. Зажегся свет, и Митрич предстал во всей красе. Был он мужчина средних лет и средней комплекции. Худое сероватое лицо бороздили глубокие морщины. Серая куцая бородка сходила на нет, как у изможденного козла. Волосы, подстриженные наголо с боков, топорщились грубым серым гребнем, зато щеки румянились, как натертые кирпичом. Глазки, маленькие, цвета неопределенного, поблескивали то ли оттого, что видели в глазах гостей зависть и восторг, то ли от принятого на душу пойла. Одет Митрич был неплохо. У штиблет шоколадного цвета лишь слегка стоптались на бок каблуки, а серые полотняные брюки и рубашка в мелкую клетку и вовсе были целыми. Правда, были такие же мятые и замаранные, как и наряды гостей.

Трудно в это поверить, но когда-то Митрич был директором местного цирка. Уважаемым человеком был, и каждый артист, и каждый сосед считал за честь выпить с ним по рюмочке. Сначала он пил исключительно коньяк. Потом начал употреблять водку. Там пришла очередь бормотухи. Завершилась эта цепочка лосьоном и настойкой боярышника.

Разговоры о международном положении страны и внутренних ее проблемах Митрича не интересовали никогда. Ему было все равно, кто сегодня у власти: «Белые, красные, Петлюра или батька Махно». «Цирк он и в Африке цирк, от, - подняв рюмку, произносил Митрич весомо и указывал пальцем в потолок, как будто Африка располагалась этажом выше. – Артист цирка он и при царе Горохе его величество артист! От!»

Их величества вскакивали с мест и лезли целоваться с директором, не забывая чокнуться с ним и налить в его рюмку очередную дозу.

До дома директор то не добирался, оставаясь ночевать в цирке или у очередного приятеля, то заявлялся с ватагой новоявленных друзей. Жена записывала его и на прием к наркологу, и на прием к психотерапевту, и даже к сексопатологу. Митрич отказывался наотрез: какой он алкаш? Уважаемый человек, не скандалист и руки на месте. Вот. В доме все этими руками сделано. Однако жена вспоминала и каждый раз перечисляла, что его руки в доме порушили. Не забывала ни одной тарелки из сервизов (ему подаренных), ни жирных пятен на обоях (им наклеенных), ни трещины на зеркале спального шкафа (им купленного). И заявляла, что от него в доме одни убытки.

Понятно, что от таких несправедливостей нутро Митрича поедом поедала обида. А лекарство одно: сабантуйчик с приятелями.

Пожалуй, он и не помнит тот день, когда жена поменяла в квартире замок и выставила на лестницу его вещи. Зато помнит, как его пнули из цирка. Но говорить об этом не желает ни с кем.

– И свет есть, когда я тут, - продолжил он объяснять ситуацию гостям и сполз с тумбы. – А нет меня – какой свет? Вкручивай – не вкручивай, лампочки разобьют или сопрут. От.

- Это точно, - ввернул Леший, словно жил на соседнем этаже.

- И двери я всегда закрою, и у мусоропровода подмету, от, - Митрич представил на обозрение огрызок веника, припрятанный за тумбой. Затем вновь нырнул в тумбу, достал нормальную, хоть и помятую алюминиевую кастрюлю, банку тушенки и пачку макарон.

Яга наша только слюну сглотнула: живут же люди!

- Нам бы… вот мы… по мелочи… одежу… - от волнения она потеряла способность говорить связно. – Ну свечи… хоть. Соль, там.

Митрич на несколько минут погрузился в глубокое раздумье. Понять-то Ягу он понял, да сложно было растолковать ей ситуацию. Дело в том, что на лестнице он поспал недостаточно, и его клонило ко сну, а в таком состоянии и мозг дремлет. Он, конечно, был человек образованный и язык имел подвешенный, но только не всегда тот язык его слушался. Пару-тройку фраз – это всегда пожалуйста, но чтобы ответить Яге, надо произнести пространный монолог.

В былые годы приятелей у Митрича было несчетно. Теперь они, конечно, с ним дружбу не водили и в гости не зазывали, но помнили, что руки у него золотые, а натура не вороватая. Потому у многих для него находилась работенка. Кому линолеум постелить, кому огород вспахать – да всего не перечислишь. Денег за работу Митрич не просил, стеснялся, брал, что давали. И раз на раз не приходился. Могли стакан налить, могли пачку рожек дать, а могли и вещи, поношенные, но добротные вынести. Вещи и возле мусорных баков найти можно. Лежат себе, аккуратно в пакет уложенные. Да только их подбирают тут же, и рассчитывать на такую удачу не следует. Удача она и есть удача – кому повезет. По квартирам ходить тоже резона мало. Слишком многие ходят, надоели. А на улице – так где? В безлюдном переулке сидеть устанешь, а на базаре или возле храма чужаков не потерпят. Вот.

Митрич вздохнул: как все это Яге растолковать?

Выручил его Василий:

- Так и еда прокиснет, пока вы со своим вопросником.

- Щас, щас, - засуетился Митрич, доставая из тумбы газовую плитку с баллончиком. – От.

                                                           ***

Хозяин закутка оказался домовитым, и щедрым. У него и тарелочки нашлись, вполне приличные, лишь кое-где с трещинкой, и ложки настоящие, металлические, и вода чистая в большой банке, и всех он накормил горячим варевом, хоть и опечалился, что пожаловали гости без горячительного. Да они и сами пожалели, что не прихватили с собой остатки лесной наливки. И все же вечер в городе сложился очень удачно. Жаль только запах зловонный в жилье Митрича не проветривался, и у наших бабок с непривычки к концу трапезы разболелась голова. И разговора задушевного не получилось: вкусив горячего, хозяин и без наливки размяк и осоловел, а без хозяина какой разговор?

И все же неохотно компания покинула закуток и побрела на ночлег в дом Василия. Митрич у себя не оставлял: не понравится это жильцам, осерчают, а ссориться с ними у него резона нет.

Ну и хорошо, что не оставил: на каменном полу спать не гоже.

Брели молча и по сверкающему огнями бульвару, и по темному проулку. Каждый думал о своей жизни, о своей судьбе и – хоть и не понимали они того – но мысли у них были философские: что такое судьба да что такое справедливость. Впрочем, мешались те мысли с мыслями приземленными: хорошо бы еще раз наведаться к Митричу да прознать, кто его стрижет так лихо да где он достает одежу и тушенку.

- И ведь колбаса у него была… - не заметила, как вслух подумала Яга.

- Эка невидаль, - буркнул Василий. – Ее на каждом углу завались.

Яга только головой покачала. А что говорить? Она и сама видела колбасные груды за стеклами палаток, и в лесу горожане не очень-то над ней тряслись, оставляли недоеденную. Да только помнила Яга, как с утра занимала очередь за той колбасой и подчас, простояв до вечера, уходила ни с чем. А потому вздохнула и глубже погрузилась в свои мысли.

Но Кикимора смолчать не могла.

- Что ж у тебя-то в холодильнике тока мышь дохла? – спросила, словно сама ответа не знала. – Что ж колбаской-то не побалуешься?

- А ты чем глазами хлопать, на ценники погляди, - огрызнулся Василий и ускорил шаг.

Copyright © 2000 О.Туманова All Right Reserved

Создание сайта: октябрь 2000