Внезапно тетка рванула вперед, словно решила прорваться сквозь заслон. Однако маневр оказался тщетным, узкий проем удерживал ее цепко.

- Гляди! Гляди! – закричала она истерично.

Женщины под балконом, а заодно и наша компания дружно повернули голову к середине двора, куда тетка показывала рукой.

Там была детская площадка.

В скособоченной песочнице что-то сооружали два малыша. Мальчишечка постарше карабкался на горку. Молодая женщина легонько раскачивалась на подвесных качелях. Рядом на деревянных качелях сидели два бугая, по пояс голые, в цветастых шортах, похожих на семейные трусы, попыхивали сигаретами и тянули пиво из банок.

Тут же кружком стояла группа собак. Боксер, левретка, мопс, овчарка и дворняга. Все пятеро тыкались друг в друга носами и дружелюбно помахивали хвостами.

Конечно, детям пора спать, и собакам здесь не место, но зачем же сокрушать балкон и делать заиками соседей?

Пока компания обозревала окрестности и изучала обстановку, тетке каким-то макаром удалось протиснуться на балкончик. Перегнувшись через перила, она зависла грудью над палисадничком, где торчали вмиг поникшие кустики картофеля.

- Да что ж это творится, люди добрые! Я не поняла, вы снова тут гуляете?!

- Опять эта! – поддержали ее собеседницы. - Накидает блох! Воняет! Гадит в нашем дворе! - загалдели они на разные голоса. - Не сметь тут ходить со своей собакой! Это наша улица и наш двор!

От тротуара к собакам, опираясь на корявый сук как на клюку, торопливо семенила седая бабка в мужских кальсонах.

- Идем, Марта, - услышала Яга хрипловатый женский голос, и этот голос она хорошо знала.

Бабка обмотала вокруг шеи дворняги грязную бельевую веревку и потянула собаку за собой через двор к длинному блекло-серому дому с множеством подъездов и аркой посередине. Собака плелась, то и дело оглядываясь, видимо, соскучилась по собачьей компании. К тому же во дворе начиналось что-то интересное.

Вороны, которых только что не было видно (возможно они уже улеглись спать или улетали куда-то по своим вороньим делам), потревоженные женским ором, решили отыграться за нарушенный покой на собаках. Две красавицы пошли вразвалочку по скамейке. Идут и крыльями постукивают. Собаки, конечно, сразу все внимание на них. Но не прыгают, видимо, решают, чья добыча. А пока решали, третья ворона сзади к ним подкралась и долбанула клювом овчарку прямиком под поднятый в напряжении хвост. И тявкнула как левретка.

Овчар от такой наглости лаем подавился. Оглянулся на левретку. Рыкнул. А ворона тем временем долбанула сзади боксера и грозно три раза гавкнула совсем как овчарка. Боксер угрожающе зарычал. А все три вороны разом, как по взмаху дирижерской палочки, взлетели на дерево.

«Наши люди», - захихикала Кикимора и пару раз ладошками хлопнула.

«Наши люди», - захихикала Кикимора и пару раз ладошками хлопнула.

Марта попыталась остановиться. Ей хотелось поучаствовать в возможной сваре.

- Идем отсюда, - сказала бабка в кальсонах. - Они подонки.

Кто она? Почему так хорошо знаком ее голос? Или он похож на чей-то из прошлой жизни? - думала Яга, глядя вслед старухе.

А как ей было узнать в нищей бабке доцента своей кафедры, чьи работы по стилистике перевода публиковали в былые годы академические издания?

- Ты чего на нее уставилась? Деды не интересны? - хохотнул Василий.

Леший с Тихим тоже остановились, но разговор не поддержали, не было настроения говорить ни о воронах, ни о бабках. Молча ждали, когда Яга налюбуется на старуху да пойдет дальше.

- А чего она в кальсонах? - не поддержала шутливый тон Василия Яга.

- Так кровь уж не греет. Ей и в июле дубняк.

- Но отчего в кальсонах-то? Мужских.

- Так что нашла. Иль она тебе на пенсию обнову купит? Ну ты даешь. Да у нее в кармане только дырки, как у тебя. Небось, за пропитанием на свалку ездит.

На бульвар, что вел к вокзалу, вышли мрачные. Радужная картина, какой рисовалась им в лесу поездка в город, с каждым часом все больше искажалась грязными разводами, как искажается пейзаж за оконным стеклом после кислотного дождя. Но здесь, в центре города, было похоже, что город живет весьма неплохо. Нескончаемым потоком двигались автомобили, наполняя округу какофонией сигналов. Голубели светом телеэкранов и компьютерных мониторов окна квартир. Кричали яркими вывесками магазины, казино и рестораны. Навстречу нашим героям шли ярко одетые горожане с сумками, полными продуктов. Ловкие молодые люди таскали у прохожих кошельки. Темные фигуры копошились у мусорных баков. Шустрые мальчишки мыли машины. Но наши герои всем были чужие. Все смотрели на них косо: и торговки, и покупатели, и нищие.

- Видно нет нам места здесь, - нарушила сумрачное молчание Яга. – Пройти надо по крайним улицам, где дома пониже, а люди поближе. Спичек надо непременно. Их заезжие редко в лесу оставляют. А без спичек что ж? Ни тепла, ни варева. И соли хорошо б. Пусть пачку не дадут. Но по щепотке в кулек много можно собрать. Да по жменьке и крупы могут дать разной.

Леший с Тихим согласно кивали головами, не вникая в слова Яги, хмуро думая о чем-то своем. Василий, посвистывая, поглядывал по сторонам, планы Яги его не касались. А Кикимора вскрикнула-взвизгнула и только что ногами не затопала.

- Не дадут, не дадут!

И часто-часто носом зашмыгала.

Компания молча к ней развернулась и разглядывала ее недоверчиво. Никто до поездки в город не видел Кикиморы не то что печальной - грустной никто ее не видел. Кикимора и сама уже не помнила, плакала ли она когда в своей жизни. Не умела она ни плакать, ни грустить, а в городе, надо же, всхлипывать начала, а теперь и вовсе стоит и ревет.

Яга сникла. Она и сама-то не очень верила в удачу. Видела, сколько народу сидит вдоль тротуаров с протянутой рукой да баночками и как мало народу останавливается, чтобы положить монету в руку или баночку. Так что неизвестно кого она пыталась убедить, что им повезет на окраине города, компанию или себя самоё.

Леший глянул исподлобья на поникшую Ягу и осадил Кикимору:

- Чё ты каркаешь, что твоя лягушка?

- Не каркают лягушки! – затрещала Кикимора и руками себя по бокам захлопала, как раненая куропатка по траве. – Не каркают! Квакают они! И хорошо квакают. И по делу. К дождю. К ночи. И комаров изводят. И клюкой не дерутся! И подлянки не строят. А комары, они тоже природе нужные. Ими совы питаются. Вот. А без лягушек что цаплям делать? Знаешь, да? А цапли, скажешь, существа бесполезные? Да они очень даже нужные.

Неизвестно, как долго Кикимора бы причитала, перечисляя достоинства болотной фауны, но ее речевой поток решила повернуть в нужное русло Яга. Спросила хоть и недовольно, но спокойно:

- Да отчего не дать жмень-то? Мы культурно попросим, вежливо. И немного, чуть-чуть. Пусть не жмень – щепотку. А по щепотке и соберем кулек на зиму. На окраинах-то люди подобрее.

- На окраинах люди поумнее, - шмыгнула носом Кикимора. – Знают, солью что хошь наколдовать можно. Яга, а не знаешь. Да солью и болезнь свою отдать можно, и здоровье чужое можно забрать. И удачу. Как же, дадут они соль тебе, чтоб ты в их доме поселилась заместо их.

Яга молчала, озадаченная.

Вспоминалось, читала когда-то, что соль – вещество чудодейственное. Что против нее любое колдовство бессильно, а потому ее с собой в дорогу берут. Только читала-то она в прошлой жизни, в той, в которой ни в какое колдовство не верила и все истории о чудесах принимала за сказки, за народный фольклор да за мракобесие. А в лесу соль была пищей, столь дефицитной, что каждая крупинка на счету. Лишнюю крупинку на хлеб не уронишь, не то что на ветер с надеждой на чудо. Так если разживутся они в городе солью, может, наколдуют своей компании светлое будущее, раз Кикимора сведуща в колдовских делах? Только что ж городской люд по помойкам-то промышляет, когда у них соль в каждом ларьке? Или утратил народ свои знания? Душу свою славянскую погубил вот и мытариться . Кто ж нам насолил-то так? И как порчу-то эту с народа снять?

«Бредни бабьи», - буркнул Леший. Буркнул, впрочем, совсем неуверенно. Без обычной своей категоричности. Промолчал и Тихий. А Василий опять сделал вид, что ему окрестности интересны.

Квартала два молчком шли. Не получился разговор о колдовстве, но и о другом не думалось, потому что кто его знает, что в этом мире бредни, а что истина? И каждый думал: может сглазил его кто-то когда-то? А коли так, то как порчу с себя снять? Неужто и правда простая соль может жизнь изменить? Но на кого ж ту порчу перевести? Не травить же других людей. И животных жалко.

Где ж ее-то животное? - думала Яга о Шарике. – Куда ж он подевался, непутевый? Кто ему хлебушка даст в городе?

Может, так бы до глухой ночи промолчали приятели, думая каждый о своем, но тут к женщине, что шла впереди нашей компании метра за два, наперерез направилась другая женщина. Обе женщины как женщины, и не выделились бы ничем среди прочих горожан, да только услыхала Яга, как вторая первой говорит:

- Мы собираем деньги на помощь больным детям.

Яга Кикимору за руку попридержала, чтобы без нее не уходила, и остановилась к женщинам бочком, а к Кикиморе лицом, словно с подружкой разговоры разговаривает и думать не думает чужие беседы слушать.

- Сколько? – спросила первая женщина. Поморщилась, но в сумку за кошельком полезла. А вторая поспешно так:

- Кто сколько. Кто сто, кто тысячу.

Обидно стало Яге ужасно, что нет у нее ни ста, ни тысячи. Она хотела помочь больным детям. Видно, совсем дело плохо, если деньги не только днем, но и под ночь собирают.

Когда у нее сын болел, ей тоже помогали. Путевку в пионерлагерь однажды бесплатную дали и денег немного, неделю могла молоко покупать. Это уж потом, когда сказали, что он теперь совсем здоров и может служить в армии, и в армии он погиб, ей не помог никто. Сказали: «Твой сын – ты и хорони». Но тех, что не помогали, она не вспоминала. Помнила только тех, кто старался помочь. И она решительно шагнула к женщине, той, второй, что собирала деньги для больных детей и теперь прятала в сумку бумажную купюру.

- Послушайте. Денег нет. Да, нет. Но может что-то? Может полы помыть в палате. Или кровь. У меня кровь хорошая, здоровая. Я на свежем воздухе. И группа первая. Она почти всем ведь подходит. Я так. Я не за деньги. Я - помочь.

Та женщина, что деньги дала, уже в магазин заходила. В дверях на слова Яги обернулась и головой покачала, словно Яга невесть какую ересь городит. А та, к которой Яга подошла, сначала отшатнулась от нее, как от прокаженной, потом у виска покрутила и как зашипит:

- А ну иди отсюда, голытьба позорная, дебилка дремучая.

- Ну ты! – из-за спины Яги промычал, как разъяренный бык, Леший, и женщина сама попятилась и пошла скорее на другую сторону.

- Не, ну я понимаю, конечно, что ты из лесу. Но не родилась же ты там, - Василий возмущенно всплеснул руками. – С вами ходить, только позориться. Куда пошла? Стой, я тебе растолкую, что к чему, почем и сколько.

Но Яга отмахнулась: отстань. Не хотела она его толкования слушать. А зачем они ей? Сама все поняла. Она ведь и правда родилась не в лесу.

                                                           ***

Едва вдали засветились часы на вокзальной башенке, Кикимора снова плач завела:

- Ну что приходили в город-то? Да где город-то? Только вокзал и видели. Да три улицы с половиной. А на главную площадь не вышли ни разу. И на набережной не были. Хоть посмотреть, как люди городские живут на этих улицах, раз уж возвращаться в лес надумали.

- Это можно. Какие проблемы? – очнулся от раздумий Василий. Был он озадачен сведениями о соли. Сначала мимо ушей пропустил, да пролетая слова Кикиморы за уши зацепились, должно быть. И Василий вспоминал, не давал ли когда кому ту соль, что жизнь его скособочила. А братан? Братан давал, видно. Добрый был, совестливый. Вот и додавался. А что делать, коли брат в упор попросит: «Дай мне, брат, на дорогу соли»?

Василий обрадовался желанию Кикиморы город увидеть. Пройдут по главной улице, поглазеют на народ да на витрины, а там, глядишь, и про жменьки со щепотками забудут.

                                                           ***

Откладывать прогулку до утра не стали. Да и то, что за сон на голодный желудок. Надо хотя б моционом да впечатлениями насытиться.

До главной площади от вокзала всего ничего, минут тридцать, не более, особенно когда знаешь все проходные дворы, тупики и проулки. Пожалуй, могли добраться и быстрее, но на середине пути случилась заминка: из кустов вышли двое солдат.

Компания замедлила ход. Когда поздним вечером идешь по безлюдному переулку, в котором не светится ни один фонарь и окна домов скрыты густой кроной кустарников и деревьев, и внезапно раздается шелест, шуршание и треск и у тебя под носом кто-то темный выпрыгивает из кустов, невольно почувствуешь опасность. Хотя солдаты могли не в засаде сидеть, а справлять нужду. Так не раз уже поступали сами герои. Пойди найди на улицах города туалет. Сумеешь найти, тебе скажут, что он платный. А денег, что у наших героев, что у наших солдат, нет.

Мужчины быстрее ситуацию просчитали, чем женщины, все же в свое время воинскую лямку тянули. Да и негоже втроем двоих пугаться.

Тихий с интересом рассматривал обмундирование. А точнее, эмблему российской армии на рукаве. В его бытность армия была союзная.

Леший исподлобья вглядывался в лица. На миг ему показалось, что солдаты те самые, что уплывают в его снах на облаке. Хотя те, на облаке, давно уже уплыли в вечность, и такими молодыми, как эти, они были в далекие годы, когда мысль о поселении на постоянное местожительство в лесу не приходила в голову майора даже в состоянии пьяного угара.

Василий солдат не разглядывал. Ему что их разглядывать? Он их видит каждый день. Потому спросил бодренько:

- Ну что, служивые? Законно гуляем или через забор?

И подмигнул, мол, знакомы нам такие дорожки.

Один солдат, худощавый, чернявый, глянул на Василия, но ответом не удостоил, а второй, коренастый, веснушчатый, так тот и ухом не повел.

Потрепанная компания солдат не интересовала. Смотрели они за их спины.

Обернулись и наши приятели.

По дороге неспешно шла женщина в возрасте, одетая не богато, но аккуратно; несла большую хозяйственную сумку.

- Нормальное дело, значит? - сказал Василий, словно завершая беседу с солдатами, и пошагал по дороге. Следом тронулись Тихий с Лешим. За ними посеменила Кикимора. Но Яга осталась стоять. Глянув на подругу, остановилась и Кикимора, шагнула обратно, но встала бочком, чтобы ее меньше было видно.

Не хотели женщины оставлять солдат одних на темной дороге с прохожей. Кто знает, что в их буйных головах. И женщине беда, и парням, коли найдут, жизни покалечены. А дома матери, такие вот, как эта женщина.

Леший оглянулся:

- Приросли, что ли?

Кикимора в ответ только плечиком дернула, а Яга так и вовсе головы не повернула.

За Лешим и Василий с Тихим обернулись и остановились.

Солдаты, не отходя от кустов, вежливо окликнули женщину.

- Вы не можете дать нам мелочь на конверт? - спросил чернявый, а веснушчатый уточнил: - Домой написать.

Женщина поставила сумку на землю, наклонилась, достала старый потертый кошелек и протянула солдатам десятку. Как раз на два конверта.

Правда ли на письма домой просили солдаты деньги или на какие иные нужды, но десятка их обрадовала, они явно рассчитывали на меньшее.

Женщина свернула во двор.

- Спасибо вам. Большое, - в спину ей сказали дуэтом солдаты и скорым шагом отправились по своим делам.

- Стой, служивые! - для себя самого неожиданно строгим тоном старшины окликнул их Василий. Вытащил из кармана брюк мелкие скомканные купюры. Все, что оставалось от проданного по дешевке холодильника. Взял десятку. Секунду помедлив, добавил еще одну и протянул деньги солдатам. - Конфет там себе. Может, чаю. Или кофейку одноразового.

Солдаты даже не сразу деньги взяли. Уж больно бедно выглядела компания. Им бы самим кто хлеба дал.

Веснушчатый первым опомнился.

- Спасибо, батя. Ну ты человек.

Кикимора бочком, бочком и к Василию. Под руку взяла, снизу вверх в лицо ему заглядывает и вся светится от гордости.

Но никто Кикиморы в тот момент не видел. Все смотрели вслед солдатам.

- Это как? - первым Тихий заговорил. - В части конвертов нет? Зачем деньги на конверт? Им же без марки. Врут, что ли? Деньги-то на другое.

- Может, и не врут, - обронил Леший и хмуро глянул на Василия. Не понравилось ему, что солдаты Василия батей назвали. Не старшинское это имя. Но смолчал. А что он сказать-то мог? У него-то в кармане только дырки. И покосился на Ягу.

А той и дела нет ни до Лешего, ни до Василия. Смотрит в ту сторону, куда солдаты ушли, а в глазах слезы.

Не знал Леший, что так Ягу расстроило. Вспомнилось былое или горько оттого, что денег нет, чтобы солдатам дать. Спрашивать не стал, естественно, но чтобы от грустных мыслей отвлечь, окликнул грубовато:

- До площади дойдем? Или как?

А Василий тем временем растолковывал Тихому:

- Да рынок. Пойми ты, дурья твоя башка. Сейчас все по-рыночному. Полный базар, короче. Эх, брат. Вот тебе бы сейчас. Сейчас кого хошь в армию берут. С любой статьей. Со сроком, какой хочешь. Хоть наркоманов.

- Это как? – встряла Кикимора.

- Да так. Надо же кого-то. У кого деньги, те военкому на лапу, и порядок. А у кого нет – тех. Да мало их. Кто в бега, кто справки находит. Вот и всех. Неграмотных там, и других.

– Каких неграмотных? Слушай! Ты говори, говори, да не заговаривайся! – рассердилась Кикимора и оглянулась на Ягу, мол, что ты-то молчишь, подружка. Но подружка свое мнение сказать не успела.

- Аааа, – махнул рукой Василий. Он и сам мало что понимал в нынешнем устройстве страны. Как же объяснять тем, кто не только ничего о нем не знает, но и словам твоим верить не хочет? А потому буркнул: - Вот в этот переулок. Там двором. Там еще. И площадь.

И устремился по намеченному маршруту.

За ним остальные.

                                                           ***

Шагали деловито и молча.

Мужики по-военному, в ногу, все трое грудью вперед и напряженно смотрели прямо перед собой. Кикимора без устали вертела головой, словно боялась пропустить нечто сверхинтересное. Разглядывала дома, темные витрины маленьких магазинчиков, черноту дворов, припаркованные автомобили и редких прохожих, что, завидев нашу компанию, поспешно переходили на другую сторону или шмыгали в подъезд. Яга рассматривала небо.

Небо было не такое глубокое, как в лесу. Чужими, незнакомыми казались звезды. Конечно, в лесу их особо не разглядишь, они прячутся за кроной деревьев, и кругом так темно, что тропинки не видно, а ступишь под ель, так там темь, хоть глаз выткни, но над прогалинами звезд завсегда великое множество, если тучи небо не застили. Звезды светятся, пульсируют, притягивают взор. Здесь же над головой они редки и тусклы, словно рисунок на застиранном платье. Да и небо, что то старое платье.

С каждым шагом звезды становились все водянистее, затем и вовсе исчезли, зато появились скопища светящихся окон. Чем ближе приятели подходили к главной площади, тем светлее становилось вокруг. Поверх домов и на торцах зданий переливались огнями огромные панно. Сияли окна ресторанов, казино и магазинов. Некоторые нижние этажи изощрялись особенно, сверкали и витринами, и вывесками, и разноцветными гирляндами. И отовсюду неслись гремящие раскаты, отдаленно похожие на музыку.

Яга чувствовала себя тревожно: уже полночь, а она точно помнила, что ночью в городе становится темно и тихо. И за шум милиция карает. Или ей это пригрезилось, и тихо только в лесу, а в городах всегда было шумно? Неужто и впрямь с головой что? Ужели и правда память теряет? Или того хлеще – с ума сходит? Но отчего на одних улицах в глазах рябит от огней, а по другим-то хоть на ощупь иди?

С освещенной улицы они снова свернули в темный двор, из двора вышли в такой же темный переулок. Не прошли по нему и десятка метров, как сонный переулок взорвался ревом, похожим на синхронный залп пулеметно-зенитного корпуса.

Компания замерла, как в землю вросла.

- Я говорила! – истерично выкрикнула Кикимора. Сквозь уличный рев голосок ее прозвучал слабым писком немощного комара. Но компания услыхала. Опомнилась и бросилась к стене дома. Яга пихнула впереди себя Кикимору, что, закрыв уши руками, уже собиралась посреди дороги плюхнуться лицом в грязь.

Только-только вжались в стену, мимо черной массой пронеслись мотоциклисты.

- Без глушителей - непорядок, - не желая выглядеть испуганным, как прочие, изрек Леший, едва рев умчался прочь.

- Так бакеры, - ответил Василий кратко. Он и сам не знал толком, кто такие байкеры и чем они отличаются от мотоциклистов. – Нормально дело.

С опаской пересекли двор и прошли узким лазом между огромными железными коробками.

- Ракушки, - объяснил Василий любознательной Кикиморе. - Гаражи неузаконенные.

Обогнули длиннющую девятиэтажку и вышли на главную улицу города.

Здесь было светло, как днем. И как днем, ездили туда-сюда автомобили, а народу на тротуаре - тьма-тьмущая. Люди шли поодиночке и группами. Шептались, болтали, кричали, хохотали. Многие на ходу что-то пили из банок и бутылок. Многие держали руку у уха и вслух разговаривали сами с собой.

- Мобильники это. Понимать надо, темнота лесная, - снисходительно втолковывал Василий приставучей Кикиморе. И приврал: - Я вот тоже думаю обзавестись.

Хотя, отчего же приврал? Думать - думал. Только на обзаведение одних дум маловато, еще наличность нужна.

Ничего о мобильниках Кикимора не поняла, но головой мотала часто и охотно.

Поглядывала по сторонам и Яга. И тоже от вопроса не удержалась:

- Да как это? Поди, весь город высыпал? Так ночь, и не выходной завтра.

- А что? Имеют право. У нас теперь страна свободная, - возразил Василий. – Хочешь – спишь. Хочешь – в клуб на всю ночь. Или дома гуляй. Магазины всю ночь тебе пожалуйста.

- Да право-то право, - не приняла объяснение Яга. – Так не в отпуске ж весь город. Им на работу с утра. И что за работа с гулянки? С гулянки толь… - сказала и осеклась на полуслове.

Вдали возник храм. Мощный, величавый, установленный на холме, он возвышался над всеми домами и в свете прожекторов был похож на сказочное видение. Тело его сияло чистотой белого мрамора. Маковки, увенчанные крестами, сверкали золотом.

- Красиво-то как… - вскликнула Кикимора и отчего-то руки на груди сложила на манер покойницы.

Леший буркнул что-то невразумительное, чем-то недовольный. Тихий молчал.

И только Яга желала получить разъяснения.

- Это что? Храм? – усомнилась она.

Помнила, что в городе была церковь, но невысокая, деревянная. Ее за соседними домами и за сотню метров не увидишь.

- А то, - удостоверил Василий. - Их уже штук пять построили. Нет, погоди. Еще вроде там, и там тоже. Семь. Точно, семь. Не меньше.

- И все такие? Высокие?

- Ну поменьше будут. Это главная.

Василий посмотрел на Ягу и пожал плечами, не понимая, что это она разлюбопытствовалась вроде Кикиморы? Или собралась грехи замаливать? Так сколько ни отмаливай грехов, а всех не замолишь.

Но не о грехах думала Яга.

- Это сколько ж денег… - И спросила недоверчиво: - Да откуда они взялись-то? Чтоб сразу, и на семь.

- Да говорят же тебе, лесовщина бестолковая, что у нас денег немерено, - рассердился Василий. – Вон по радио каждый день: заседают, не знают, куда деть-то их.

Лесомыги наши минут несколько шли молча, угрюмо глядя в темноту под ногами.

- Непорядок это, - нарушил молчание Леший. – Не должно государство церкви строить. Они у нас отдельные.

- А чё государство? Без него есть кому деньги совать. От того света не откупишься. Вот. Помнят о нем. А государство подтолкнет их, если что. – И добавил не слишком уверенно: - Да и не отдельные они уже. Вроде бы.

Смысл таких речей лесной братии уразуметь было сложно, потому она вновь погрузилась в угрюмое молчание. И топала дальше как те дворовые собаки, что, не обращая внимания на прохожих, торопливо перебирая лапками, семенят по своим важным собачьим делам.

Из состояния глубокой отрешенности их вывела нарядная девушка, у которой и брючки, и майка, и даже лицо были в блесках. Юная, почти девочка, проходя мимо, она больно пнула Ягу в бок и грязно выругалась. Из длинной тирады повторить в приличном обществе можно лишь два слова: «Торчат тут».

Шла девочка в паре с парнем. Парень был не старше спутницы и походил на застигнутого врасплох воробья: так же топорщились волосенки на макушке, голова на короткой шее дергалась в разные стороны, а глазенки бегали по фигурам встречных дев. Глянув и на Ягу, парень захохотал и одобрил поступок подруги. Одобрил той же грязью.

- Что ж это? - пробормотала Яга. - Девочка. И такое. И парень. При девочке. И дела никому нет.

Растирая ушибленный бок, она повертела головой, как будто спрашивая прохожих: «Вы не слышите? Или мне все мерещится?»

Прохожие ели, пили, смеялись. И обходили Ягу, как лужу: стараясь не коснуться, но не рассматривая. Лишь один с ней взглядом встретился. Добропорядочный горожанин, аккуратно и чисто одетый, но в хорошем подпитии следовал на автопилоте по заданному курсу. Он притормозил, расплылся в улыбке: «Мадам, вы просто натюрель. Я очарован. Увы, город кишит профурсетками. Never mind that!». И ущипнул Ягу за ягодицу.

Яга судорожно глотнула воздух, а выдохнуть сразу не смогла. Она и в прежней жизни не любила подобного обращения, а уж в чащобе и вовсе одичала. А когда наконец-то выдохнула, то вместо с воздухом из нее вылетело: «Please leave me alone!»

Тут и Леший очнулся от раздумий.

- Ну ты!

Он грозно нахмурил брови, набычил шею и пошел на обидчика. Следом за ним шагнул Тихий. Василий с ноги на ногу переступил, мол, и он с ними, но в арьергарде.

В мозгу горожанина сработал датчик опасности, и, сделав резкий крен, он продолжил свой прерванный полет.

А на Яге повисла Кикимора.

- Что ты сказала? Что ты ему сказала? – вопрошала подруга.

- Не знаю, - рассеянно ответила Яга.

- Как не знаешь, как не знаешь? Сама говоришь, и сама не знаешь? Тайна, да? Тайна? – в голосе Кикиморы зазвенели слезы, отчего он зазвучал как столб мошки.

- Будет тебе, - отмахнулась Яга. – Ну не знаю, что сказала. Само сказалось.

- Это как это «само»? – не унималась Кикимора, и слезы ее приправились щепоткой иронии. – Это кого ж ты в себе пригрела? Это кто ж говорит за тебя?

Яга ноги пошире, руки в боки, глаза сузила, рот открыла да только рявкнуть не успела. На горизонте появились три девицы (впрочем, никакие не девицы, а сопливые недогодки, которым время было пятый сон досматривать, а не по городу шастать). В коротеньких юбчонках, на высоченных каблуках, распомаженные, всклокоченные, похожие на бабок Ёжек из страшной сказки, они шли по середине тротуара и громко грязно ругались. Но в голосах их злобы не было. Более того, девицы то и дело взрывались хохотом, словно рассказывали друг другу нечто смешное.

Прохожие, казалось, их не замечали, хотя дорогу уступали. Загодя шагнул в сторону и Василий.

- Да что ж это? - забормотала Яга, забыв про разлад с Кикиморой. - Как можно? Такая грязь. И никто. Они же дети. А если прирастет?

- Хабалки малолетние! - встала поближе к подружке Кикимора. – Драть вас некому. А нам – некогда.

Но девицы за своим хохотом ее не услышали. Услышал Василий.

- Нормально дело, - сказал наставительно. – Ты пойми, чудо лесное, у нас свобода теперь. Демократия. Личность. Мы кабалу вашу совковую изжили.

- Это как это? – вылупила глазки Кикимора. – Лопату, что ли, били?

А Яга ну как не слышит, что ей говорят. Знай себе твердит:

- Они ж дети еще. Не разумеют, что творят. А перешагнут черту, и что? Назад-то как?

И перебила сама себя:

- И не боятся. А если в школе узнают?

- Ну вы… - хохотнул Василий. Но тут же встревожился, потому что Яга вознамерилась шагнуть наперерез девицам. - Ты чего? Сдурела?

Встал перед Ягой и стал теснить ее к бордюру. И зашипел, как глазунья на сковороде:

- Да с вами тут… Да они тебя… Да потом подкараулят, и кранты полные. Еще и кодлу свою созовут. И нас за компанию. А ругаются, ну ругаются, и что? Сейчас все так. И кто что хочет. Свобода у нас, - заговаривал Василий Ягу, потому что та все порывалась встрять в жизнь горожан. Девицы благополучно их миновали, так теперь Яга дергалась к дому, возле стены которого трое подростков мутузили одного. - Так и по ящику говорят. Сам слышал. Какой-то мужик. Назвал себя писателем. И этим, как его, ну за свободу личности. Ну не важно. Короче, говорил он, что все должны так разговоры разговаривать. Мол, вон и Пушкин, и другие. Ну все, кто людьми стал. А будешь без матерных слов объясняться, так и останешься бестолочью лесной. Да сейчас по ящику и фильмы, и всякая там болтовня, везде непременно матюгаются. Надо теперь так.

- Да как же… Да… Да храмы же строите, и велят сквернословить, еще и прилюдно?! Слушай, ты ври, да не завирайся! Это у язычников… Да и то только в обрядах специальных. А Православие на Руси с матом боролось. Карало строго. Да и цари. Я читала, и розгами могли, и плетьми.

- Пойдем-пойдем! – Василий не дал Яге втянуть себя в культуро-теологическую полемику. - Нечего со своим дремучим уставом в городской монастырь.

Кикимора хотела сказать и свое словцо Василию в поддержку подруге, но не решилась. Василий был прав: бранные слова неслись отовсюду. Да и Яга это слышала. Кто произносил их негромко - кто выкрикивал, кто со смехом - кто со злобой, но брань сливалась, переплеталась, плела паутину и серой мрачной пеленой оседала на золотых крестах нового храма. И было странно, что горожане не видят на золоте серой паутины. Впрочем, никто кроме Яги на храм и не смотрел.

Разглядывая золотой купол, Яга хотела еще что-то спросить, но не заметила, что Леший остановился, и споткнулась об его спину. Ждала, что Леший ее обругает, но тот только глянул на нее через плечо и снова уставился на увитый гирляндой тополь, из-за которого он и остановился. Лето, а высокий тополь сверкает огоньками, как елка в новогоднюю ночь.

- Да… – изрек Леший глубокомысленно. – Изменился город, пока я в нем не был. Причем, кардинально.

Яга не знала, радоваться или печалиться. Хорошо, что не одна она город иным помнит. А как и Леший с ума съехал?

А тот, не оборачиваясь, спросил глухо:

- С ногой-то что? Подвернула, что ли?

- Да нет. Это так…

- Понятно, - кивнул головой Леший, хотя ничего он не понял и понять не мог, поскольку ничего понятного в объяснении Яги не было.

Прихрамывать она начала еще в прежней жизни, вроде как от нервов, доктора сказали. Впрочем, она особо не интересовалась, ее собственное здоровье в ту пору интересовало мало, как и сама жизнь. В лесу хромота прошла. А вот сейчас снова о себе напомнила. Но ходить не мешала. И Яга спросила у всех сразу:

- Дальше идем?

Тихий с грустью смотрел в боковую улицу, где сразу за углом за забором стояли автомобили. Все обочины в городе заняты, всюду стоят машины, ну а тут просто выставка достижений автомобилестроения. Не видел Тихий прежде ни машин подобных марок, ни платных стоянок.

Все они давно в лесу живут. Одичали.

Еще минут десять прошло, и компания наша дошла до площади и, не разглядывая ее, отправилась восвояси. Устали приятели от впечатлений. Да и спать пора. Поплелись к Василию домой, вновь помрачневшие и молчаливые. Вновь смотрели себе под ноги, словно по лесу ночью шли, по корням и шишкам, а не по асфальту.

Одна Кикимора вертела головой без устали и восторженно. Ее грустные мысли не мучили, она глазела на витрины и знай себе ойкала, тыча пальцам в очередной манекен во фраке. Манекены при первом взгляде казались реальными мужчинами, благополучными и броскими. Они широким жестом останавливали наших красавиц, предлагая им вместе со спутниками пройти в иную, красивую жизнь.

                                                           ***

Днем привокзальный сквер, несмотря на внушительные размеры, был неприметен. Внимание забирали пестрый народ, разномастный транспорт и яркие киоски и магазинчики. Торговые палатки опоясывали площадь, а на краю бульвара, который начинался за сквером, красовался целый деревянный городок. Там торговали и продуктами, и цветами, и промышленными товарами, и было людно и шумно. Сквер же походил на пустырь. На нем не было ни клумб, ни дорожек, ни скамеек, ни фонарей. Лишь кое-где на обветренной пустоши кустиком торчал чахлый бурьян да росла прочая травка, словно остатки волос на облысевшей голове. По вечерам жители близлежащих домов выгуливали здесь собак.

Однако сейчас, когда наши путники вышли к вокзалу, на пустыре бурлила жизнь. И стоял такой гвалт, что дневная суета с какофонией автомобильных сигналов вспомнилась как легкий бриз на фоне урагана.

Появились яркие палатки, горели костры; кругом, сверкая голыми пятками, бегала детвора в одних трусиках, мелькали яркие косынки на головах темноволосых женщин и, уставив крепкие руки в бока, прикрытые цветастым шелком, вальяжно расхаживали по пустырю черноволосые курчавые мужики. Поверх шелка у них, как у манекенов в витрине центрального универмага, в огромных количествах висели длинные золотые украшения, скупо поблескивая в свете костров и тусклых привокзальных огней.

На краю сквера, где должна была бы быть тенистая дорожка со скамейкой и песочницей, стоял огромный трейлер. Сбоку от трейлера, куда не падал свет от костра, шла какая-то возня, похоже, так кто-то дрался. С другой стороны трейлера человек пять сидели кружком на земле и, раскачиваясь, как сон-трава на ветру, пели. Пение в общем гаме немузыкальному слуху было не уловить, но зато все видели очертания гитары.

- Ой, смотрите! Смотрите! - хлопала в ладоши Кикимора и приседала, как дамы в книксене. - Смотрите, смотрите!

Леший глянул на нее косо, мол, а мы что делаем? Зенки заставниваем?

Яга с Тихим так были поражены представшей их взору картиной, что даже не глянули на Кикимору.

Любование прервал Василий.

- И чего вы тут не видели? Табор цыганский. Принесла нелегкая. Каждое лето торчат. Облапошат, кого смогут, и дальше двинут. Грязи тут без них мало.

- И как они все в этой коробке поместились? - не то что спросил про трейлер, скорее возмутился непорядком Леший.

- Они и по железке теперь едут. Кибиток нет, не волнуйся, - сердито разглядывая табор, ответил Василий. – А в трейлере скарб да авангард прибывает.

Откуда Василий мог знать и знал ли он цыганские порядки, неведомо. Но нашу компанию интересовали не сами цыгане и не их жизненный уклад. Их поразила та легкость, с какой едва не в самом центре города раскинулся табор.

- Так… - первой о том, что волновало сейчас всю компанию, заговорила Яга. Заговорила не слишком уверенно, уж больно простым и легким было решение жилищной проблемы, а в легкие пути Яга не верила давным-давно. Но табор был перед глазами. У здания вокзала курил милиционер, стояла машина гаишников на углу, и никто из них не спешил прогонять цыган. И те явно не опасались вмешательства в свою жизнь. Может, и правда в стране теперь свобода для всех и для всего?

Костры тем временем разгорались, пламя их поднималось все выше, становилось все ярче, и картина цыганского табора стала более рельефной. Яга видела ее теперь четче, в бóльших подробностях. И ей казалось, она уже различает звуки пустыря.

Женщины, заткнув за пояс подолы длинных юбок, шебуршились у костров и гортанно переговаривались. Помешивали огромными плошками варево в тазу и в ведре. Другие собирались группками, громко что-то обсуждали. Группки распадались и тотчас возникали новые. Все покрикивали на ребятишек. Цыганята с громким хохотом, свистом, улюлюканьем и грубыми выкриками то носились от костра к костру, то кружились вокруг них как в ритуальном танце. За трейлером, там, где только что кто-то дрался, теперь кружком стояли мужчины, курили, размахивали руками и о чем-то спорили. Табор жил в ожидании трапезы и ночлега. А от вокзала через площадь подходили к пустырю парами и группками все новые цыгане.

- Но если можно вот так… - снова завела речь Яга. - Поставить палатку. Где-нибудь в уголочке, под деревом. И… - И грустно ухмыльнулась, усмехнулась сама над собой. – Зима придет… - И снова приободрилась. – А если спальные мешки? И печку какую-никакую, как в лесу…

- Ну… - Василий поднял ладонь, словно взвешивал сказанное Ягой и, сочтя видно, что слова ее не весят ничего ровным счетом, махнул рукой, сбрасывая их с руки. – Ну взрослая ведь баба. А что городит? Да кто тебе даст тут улечься с ночевкой? Ну так под кустиком на голой земле, чтобы околела побыстрее, это они могут мимо пройти. Но с палаткой, с мешками - как же. Всю жизнь тебе здесь ждали.

Яга сникла. Она и сама не очень-то верила в удачу, но не поняла, в чем так здорово просчиталась, почему ее рассуждение Василий счел бредом, и тон его ее обидел. Задела реакция Василия и Лешего.

- А ты что, наместником тут на полставки? Все порядки городские знаешь? Нечего тут права качать. Раз у вас тут теперь анархия, так и нам никто не указ.

- Да! – радостно вклинилась Кикимора. Она совсем было растерялась, переводя взгляд с Яги на Василия и обратно, и не знала, чье мнение разделяет, оба говорили уж больно витиевато, а вот Леший – молодец. Сказал все понятно. – Уж больно ты все порядки знаешь, - уколола она Василия. И поддержала подругу: - А что? Чем мы хуже? Мы тоже можем костерок разжечь. И супчик сварганим не хуже. Нам бы только луковку да картох пару.

Но слова про пустой супчик прозвучали совсем не весело, потому что ветер поменял направление, и наваристый мясной дух от костра прилетел к нашим голодным друзьям.

И все-таки травяной будет лучше никакого.

- Так может, супчик какой сварите? – спросил негромко Тихий. – Тут тоже вон травы полно. И коренья есть. Хоть одуванчика, что ли.

Дурная трава растет у дороги, где машин больше чем деревьев в лесу, да выбирать не приходится. Надо было в парк какой сходить, а не уповать на горячий ужин на стороне. Но что уж теперь? Никаких сил не осталось, чтобы еще парки искать. Да и устала Яга пререкаться.

Она молча пошагала через площадь к скверу. Даже на машины не оглядывалась. Совсем у нее сегодня настроение испортилось. С середины обернулась:

- Не идите гуртом-то. Что они подумают? Да как встретят? Я сорву кой-какой по краю да догоню вас.

Мужчины остановились, не очень им и хотелось хозяйством заниматься, но Кикимора поспешила за подругой. Выдергивая нужные травки, поглядывая на жаркий костер и пошмыгивая носом, утешала Ягу:

- Ты на него внимания не обращай. Ну сказал и ладно. Что с него взять-то? Ты же видишь, такую хорому имеет, а живет один. Ему и супчик-то сварить некому. А нам что? Он указчик, что ли? Вот раздобудем мешок и уляжемся. Вот прямо тут, на травку. Ну чего куксишься-то, слов у меня нет прямо. Вот я ему сейчас!

Кикимора оглянулась на мужиков и погрозила кулачком с зажатой в нем сытью.

Василий хмыкнул:

- Ты погляди на них. И эта туда же. Возмущается. А кулема-то как травку щиплет. Чисто буренка.

Леший не ответил, он стоял вполоборота к Василию и сделал вид, что не ему те слова сказаны. Был он недоволен поведением Василия, но и заступаться в открытую за Ягу не хотел. Больно много та на себя брать стала. Раскомандовалась, командирша. Но еще больше задело Лешего, что Яга какому-то чужому мужику что-то сказала на иностранной тарабарщине. Зачем на тарабарщине? Чтоб из своих ее не понял никто? Может, то ее старый знакомый был? Может, она о встрече с ним договорилась?

Тихого подобные сомнения не мучили, потому он спросил покладисто, возвращая разговор на безопасный путь:

- А зачем ты так, брат? Чем же мы тебе хуже этого табора?

- Мне! – Василий, как Кикимора, хлопнул себя по бедрам. – Мне! Да я-то что? Мент, что ли? Не дадут они вам поселиться в палатке. Даже из парка турнут, а вы на площадь размахнулись. Как же. А эти, - махнул он в сторону табора, - так они вне правил. Их не трогают. Визга много. Они, знаешь, как промышляют? К тебе пацаненок ихний подскочит, начнет плясать перед тобой да за рукав тянуть, да ныть: «Дяденька, дай копеечку». Ну вроде как не жаль для пацана пару монет. Полезешь за кошельком, а тут толпа цыган. Ну как из-под земли. Окружат. Кто-то бумажник выдернет. И передаст другому. Тот третьему. Так теперь и наши карманники промышляют. Научились. И кричи - не кричи. Ну может и докричишься, и мент нарисуется, так та, у которой кошелек, уже утелепает. А те, что тебя в кольце держат, еще и врать начнут, что это ты у них что-то стибрил.

- Кошель держать надо, а не ушами хлопать, - не удержался Леший, встрял в разговор.

- А… - отмахнулся Василий от его непонятливости. – Ну и держи себе. Что там твой кошель? Они теперь по-крупному. То мать напугают, что с дитем идет, мол, порча у ребенка или болезнь страшная. То ребенка во дворе подкараулят, наговорят, что родители умрут к вечеру. Ну а чтобы, значит, все обошлось, надо деньги и золото чистить. Ну им и тащат, и что на квартиру, и что на машину, и что на хлеб последний.

- Ну а милиция? – угрюмо поинтересовался Леший. – Мышей не ловит?

- Да… Кого и ловят, да не тех. А когда тех, так выпустят.

- Что так? – тут уж Тихий заинтересовался ситуацией, хотя куда больше его интересовал передвижной дом. Сколько ж может стоить такая махина? И кому и где ее продают? Неужели и такое авто можно в магазине купить, были б деньги? Тут и на площади ночевать не надо. Отъехал в ближний лесок или в глухой переулок, и ночуй себе спокойно.

Но спрашивать у брата не стал. Откуда тому знать? А тот, похоже, увлекся разговором с Лешим.

Конечно, Василию, как каждому, было за что поругать начальство всех уровней, и готов он был это делать в любой момент и с любым собеседником, да только сложно ему было разговоры разговаривать с Лешим, ведь тому все непонятно. И откуда богатеи появились, и кто позволил дома каменные многоэтажные частным лицам строить, и как наркотики могут продавать на всех углах, и почему милиционеры мзду как зарплату получают, ну и так далее. Не читать же ему, как в годы былые, политинформацию. Самое время в час ночи. Да и днем такое мероприятие проблематично, потому что Василий сам плохо разбирался как во внешней политике страны, так и во внутренней.

- Да у них в городе свои люди. Там. - Василий неопределенно махнул рукой. – В таких хоромах живут. В той стороне. Не дома, теремы каменные в пять этажей. Ну три у кого. Их наркобароны живут. Да и прочая шушера.

- Как это? – Леший даже растерялся. Он допускал, что подзабыл городские порядки. Да он и в годы прежние с гражданским уставом мало соприкасался. И прохиндеев, хапуг да и подлецов откровенных в жизни своей повидал, не без этого. Но чтобы они не старались маскироваться, не под одеялом икру половником ели, нет, таких не встречал. Однако не похоже, чтобы Василий с ним шутки шутил. Серьезный разговор ведет. Но если место пребывания известно, и род деятельности зафиксирован, что же их не повяжут? Не могут за руку схватить, так поинтересовались бы, на какие шиши шикуете. Спросили бы с них по всей строгости закона. - Порядка как не было, так и нет, это я вижу, - буркнул он с недовольством и не сдержался, добавил: - Но чтоб в открытую с наркотиками шутки шутили – это уж перебор.

- И правда, брат? – мягко поддержал Лешего Тихий. – Все ты наркотиками стращаешь. Да я помню, от кашля таблетку не достать было. Не продавали в аптеке без рецепта. А рецепта такого у врача не выпросишь. Ходили, конечно, разговоры, что кое-кто наркотиками балуется, но лично я таких не знал. Не нашего поля то были ягодки. Другого полета птицы. Что же теперь может любой и каждый? Как это может быть?

- А я знаю? – удивился Василий. – Но по ящику слышал, что и в школах продают. Свобода.

Вздохнул: устал он от долгой беседы. И кивнув головой в сторону сквера, спросил:

- Пошли, что ли? Идут, вон, со своими вениками.

И мужчины неспешно направились к железнодорожным путям.

А Кикимора, переходя площадь, оглянулась.

Три костра, что были разложены по дальнему краю пустыря, догорали, а на самой середине пустыря разгорался новый мощный костер. Ребятня теперь была при деле. Со всех сторон из близлежащих переулочков тащила сухие ветки.

- Ты погляди, сколько сухостоя надыбали. И откуда столько-то в городе? – вслух изумилась Кикимора.

Яга не ответила. Устала она от бесцельного хождения по асфальту, да и что любоваться на чужой костер, у которого им не сидеть?

А костер разгорался мощно, сильно. Немало в нем было и сырых дров, и густой черный дым на миг словно заглатывал пламя, но потом с треском выбрасывал, вышвыривал его, и пламя десятком язычков взлетало вверх как струи экзотичного фонтана. Миллиарды искр разлетались в разные стороны красными брызгами. И рисовались причудливые узоры на черных окнах домов.

- Красиво, - всхлипнула Кикимора. Ни разу в жизни ей не довелось посидеть у большого костра. Разве можно позволить в лесу такую красотищу? Это только пришлые не боятся лес спалить.

- Пошли уже! – прикрикнула на нее Яга. – Машины вон как днем. Угодим под колеса.

Поток машин, конечно, был не такой интенсивный, как днем, но зато и пролетали автомобили через площадь, не сбавляя скорости, не обращая внимания ни на светофоры, ни на наших путниц. А Кикимора, как завороженная. Все смотрит и смотрит.

Но смотрела она уже не на пламя. Две цыганки юбками, как кухонными варежками, ухватили за ручки кастрюлю, похожую на нехилый бочонок, и потащили ее к мужикам. А на том костерке, где только что кипело варево в кастрюле, теперь на треножнике стояла сковорода, столь же огромная, похожая на хороший такой тазик, и на ней фырчало и благоухало мясо.

Кикимора хлюпнула носом и дернула за рукав недовольную Ягу.

- Ты посмотри на них. Сидят, селезни. Жопу не оторвут, чтобы кастрюлю подхватить. А жрать будут! Сейчас бабы к костру отправятся, а мы с тобой этих кобелей так шуранем, они про ужин забудут.

Глаза Кикиморы заблестели в предвкушении ночного приключения.

- Я сейчас им жеребцом диким необъезженным заржу, а ты, пока они в мою сторону глазеть будут да горланить свою тарабарщину, заберись-ка на дерево над ними, а потом я…

- Угомонись! – прервала ее Яга строго. – Не на болоте.

Кикимора сникла вмиг и поплелась к путям, понурая. Ну всем хороша ее подружечка, ну лучше не бывает, но только отчего же она такая скучная?

А вот Кикимора долго никогда не скучала. Потому головой тряхнула, свободной рукой Ягу за талию обняла да давай нашептывать, какие чудные эти мужики (да не цыгане. Зачем им цыгане-то? А ихние, чьи темные силуэты маячат впереди). Все такие похожие, и все такие разные. Вот Тихий с Василием братья, кажется, а не похожи друг на друга ну нисколечко.

Мужиков они догнали у железнодорожных путей. Те остановились, пропуская длиннющий товарняк.

- Бревна повезли, - хмуро пошутил Леший, но товарищи шутку не поняли.

- Да туда-то чего, - возразил Василий. - Лес в другую сторону гонят. За кордон. А в той стороне - столица.

- Анекдот был, - огрызнулся Леший, недовольный, что Василий ему лекцию краткую прочел. И скосил глаз на Ягу. Но та и бровью не повела. Зато Кикимора тотчас к Лешему прицепилась:

- Какой анекдот, Лешунчик? Да какой такой анекдот? Ну расскажи, Лешенький!

- Так расскажи, если анекдот, - поддержал Кикимору Тихий.

А анекдот, что Леший слышал в былые годы, был таким.

Один иностранный разведчик всё ездил поездом от Бреста до Владивостока да от Владивостока до Бреста. Его собрат-шпион спрашивает: зачем?!

Тот отвечает:

- Да никак не могу понять, зачем они бревна через всю страну туда-обратно возят, хотя лес везде есть./p>

- Да теперь все что хошь туда-обратно возят, - усмехнулся Василий.

- Как это? - не понял Тихий. - Ты ж говоришь, частники, деньги считают, экономия и все такое.

- Так таможня, - объяснил Василий, но компания опять ничего не поняла.

- Ну техника там всякая… Да не про машины я, - не дал он вставить слово Тихому, что враз оживился при слове «техника». - Я про всё. Ну компьютеры там, пылесосы, машины стиральные. Ну там полно всего. Хоть трусы. Так почти всё из Китая же везут. Кое-что из Кореи. Может, иногда из Японии, эту технику. И всё в Москву. А уж оттуда потом нам. Сразу только челночники.

- Кто?? – вскинула нос Кикимора.

- Да кто ж это позволил? - прогудел Леший, сердито зыркнув на Кикимору, чтоб не мешала серьезному разговору. - Это ж какой негосударственный подход. Это сколько топлива уходит понапрасну. А ремонт состава. А зарплата. Если все так - куда органы смотрят?

- Да куда скажут, туда и посмотрят, - огрызнулся Василий. И развернулся к Тихому, вроде как ему одному говорит:

- Приходит товар на таможню, сразу налог плати. У нас тут - одни цифры, в столице - другие. Говорят, если через нашу таможню, так сильно дорого все будет стоить. Покупать мало будут. От границы в Москву, а потом, там заплатив, назад к границе, так дешевле намного.

Леший снова вскинулся, чтобы возразить, да обиделся, что Василий спиной к нему повернулся, да не случайно, а с намерением. И забурчал что-то невнятно, так, что никто не понял ничего. Промолчали и остальные. Даже Кикимора притихла. И дальше шли молча.

                                                           ***

В доме Василия не светилось ни одно окно. И подъезд утонул в темноте.

За всех не скажу, но точно знаю, Яга даже рада была, что лампочки не появились, и они карабкались на третий этаж, не видя ни стен, ни перил. Неизвестно что встретишь на стене в этом городе. Уже такие надписи почитали да такие рисованные рожи увидали, что ужас берет.

Поднимались без разговоров и не топая, чтобы никого из соседей не разбудить, а то неровен час, и здесь появится бабка с клюкой. Потому дружно вздрогнули и замерли на месте, когда наверху, где казалось никого нет, раздался оглушительный стук в дверь.

Тихий, который в тот момент занес ногу, чтобы перешагнуть через две ступеньки, от неожиданности оступился и задел ногой перила. И ругнулся. Ругнулся совсем не громко, но наверху наступила тишина.

Выждав пару минут, компания осторожно двинулась дальше.

Подходя к своей площадке Василий, такой он оказался предусмотрительный, выудил из штанины спички, осветил дверь, чтобы ключ в замок вставить, и вся компания снова замерла: под дверью притаилась здоровущая черная тень.

Яга с Кикиморой едва не кинулись опрометью обратно вниз по лестнице, да и мужики струхнули. Один Василий не встревожился:

- Здорóво! Ты, что ли, барабанил?

Кикимора тотчас от испуга оправилась, наполнилась новыми ощущениями и от избытка эмоций головой закачала, как листик на ветру. Ну надо же. Вечерами Василий сам в гости ходит, по ночам к нему гости приходят – вот это жизнь.

А Леший, который никак не мог смириться с тем, что его отодвинули на задворки и Кикимора, раскрыв рот, смотрит не на него, а главное, и Яга свое внимание на сторону отдает, сказал сурово:

- Ты что это ходишь тут, у своих же под носом, на их территории лампочки выворачиваешь да стены пачкаешь?

Тень отклеилась от стены, поползла вверх и стала рослым худощавым парнем.

- Да вы что?! – запротестовал парень. – Лампочки – это они.

- Кто это они?! – дуэтом возмутились женщины, решив, что парень их обвиняет в воровстве.

- Так они… Жильцы.

- И стены?! – усомнилась Яга.

- Ну! – пожал плечами парень; ему были странны такие расспросы. Откуда они взялись, эти незнайки? Такие глупые вопросы задают, словно из лесу вышли. – Жильцы. Только не взрослые - пацаны. Лампочки – те взрослые. Стены – пацаны. Они и стекла бьют, и почту в ящиках поджигают. А нынче вот в мусоропроводе что-то подожгли. Так я у себя угорел в подвале, вот, ночевать пришел.

- Ты что их шурануть не мог? – возмутился Леший, и Яга на этот раз не могла с ним не согласиться. Действительно. Вышел бы из своего подвала да припугнул бы как следует.

- Как же, шуранешь их, - отвечал парень, втискиваясь в махонькую прихожую Василия, что от такого обилия гостей и вовсе стала мизерной. – Я тут раз сунулся, когда они кошку вешали, так они мне в подвал пакли набросали и дверь подперли. Хорошо, я худой, так протиснулся в окошко, вот. И хорошо, что они с окошка решетку еще раньше сорвали, а то бы угорел. Или сгорел, кто знает. И тут-то едва ноги унес, вот. Они меня камнями закидали. А Васек, что в пятнадцатом жил, сгинул на той неделе. Жильцы через окно подвала увидели. Лежал в кровище. Говорят, целая лужа была. И башка пробита, вот. Участковый появился, с ним еще кто-то и сказали, что он пьяный был и упал, ну и шмякнулся башкой о какой-то хлам. Но чего б Васек пил один? Да спотыкался в своем доме? Очень я сомневаюсь, что он сам себя к праотцам отправил.

С того дня парень опасался ночевать в подвале. И раньше побаивался, страшился крыс, но к крысам приспособился, а как приспособиться к местным пацанам, не знал. Быть для кого-то обузой он не хотел, но когда страх пересиливал стеснительность, на ночь глядя шел в гости.

Copyright © 2000 О.Туманова All Right Reserved

Создание сайта: октябрь 2000