...



Прерывистой линией судьбы



Часть первая

1. Кап… Кап…

С земляного свода падали прозрачные капли воды, звонко ударяясь о дно грота.

- Плачет, - тягуче вздохнула Вета и добавила жалостливо: - И земля плачет.

Он рассмеялся:

- Напоить тебя родниковой водицей земля хочет, а ты «плачет, плачет». Посмотри, какой денек-то. Упоительный, как сказал бы Степка.

День, действительно, был изумительный. Листва блестела, умытая дождиком. На аллее, посыпанной красноватым песком, лучики солнца танцевали с тенями деревьев. На площадке над «Плачущим гротом» усаживался оркестр. Лязгали трубы и литавры.

Самих оркестрантов не видно. Только ноги. Ботинки. Сапоги. Ботинок почесался о сапог и пополз вниз. И тряханул его за плечо.

- Да иди ты! – Он грубо стряхнул ботинок. Глаза его сузились от гнева, и он наполнился такой лютой ненавистью, что ему самому стало страшно.

- Прости, дорогой, - шепнула Вета, и тотчас гнев истаял, а он почувствовал себя виноватым за свою злобу, что напугала его девочку. И застонал.

Вета коснулась прохладными губами его лба, и день вновь был чудесным, настроение прекрасным, и сам он добрый и веселый, и счастливый.

Губы Веты коснулись его уха.

- Проснись, Слава. Вячеслав Михайлович! Раненых привезли. Есть очень тяжелые. Оперировать надо срочно.

Он открыл глаза и огляделся, медленно возвращаясь в реальность.

Свод палатки. Мерный стук дождевых капель. И лицо Веры, его медсестры. Как всегда аккуратно причесанная, в белоснежном халате, она смотрела на него своими огромными карими глазами нежно, виновато и требовательно. Вид этой юной хрупкой женщины, что в аду умудрялась быть спокойной и опрятной, каждый раз действовал на него, как свежий морской ветерок посреди жестокого зноя, но сейчас он не хотел ее видеть. Он хотел назад, в сон, где жила Вета.

- Все готово. Ждем вас, - сказала Вера официально. С первых дней знакомства она молча провела незримую границу между их личными отношениями и службой, и никогда эту границу не переступала.

- Иду, - покладисто ответил Брагин, окончательно проснувшись, хотя просыпаться было жаль как никогда. Оперировать приходилось по несколько суток подряд, и, выкроив пару часов или несколько минут для сна, он проваливался в него, как в бездну, черную бездонную. Первый раз за последнее время он видел сон, и он не хотел с ним расставаться. Если бы сны можно было прокручивать вновь и вновь, заказывая себе их продолжение, подумал Вячеслав Михайлович и вскинул голову, отгоняя от себя все постороннее. И тотчас и лицо, и вся фигура его преобразились. Все мышцы натянулись, сгруппировались. Одним движением хирург поднялся с койки. Строго, даже сурово бросил медсестре через плечо: «Идемте!» - и вышел, резко откинув полог палатки.

* * *

Вячеслав Михайлович Брагин нетвердой проходкой добрел до палатки и свалился на койку ничком, как падает на землю боец, тяжело раненный в спину.

Который час? Сколько времени он провел в операционной? Сколько осталось до рассвета, когда пойдет новый поток раненых?

Не было сил поднять руку и посмотреть на часы. Впрочем, часы скорей всего давно остановились, он не помнил, когда заводил их последний раз.

Сквозь тяжелое облако запахов крови и спирта проступил запах тушенки.

У его изголовья на тумбочке стоял котелок с кашей.

Он почувствовал, как голоден. Голоден до дурноты. Надо привстать, протянуть руку и поесть. Но рука не поднималась. А голову распирала боль, словно мозги набухли и разрывали череп.

Спать, спать… Все потом.

Он начал проваливаться в бездну, но застрял где-то на полпути. Тело спало, а мозг давил на виски награждениями из мыслей, образов и воспоминаний. Он застонал от боли и тут же в кромешном месиве из смертей и страданий выхватил легкий светлый облик Веты. Облик, именно облик. Нежное, безмятежное облачко.

И боль ослабла.

Он хотел рассмотреть Вету. Увидать ее губы, глаза, поворот головы, изгиб бедер. Но облачко то окутывало, обнимало его, и он не видел Веты, лишь ощущал на лбу ее ладони. То уплывало по траве утренним туманом, и волосы, пушистые золотистые волосы скрывали лицо Веты.

Облачко нырнуло в зеленую глубь парка, и из-за дерева высунулось чумазое личико девчонки.


2. Девчонке было лет семь. Мелюзга, - подумал он. – Еще, небось, и в школу не ходит, только собирается к осени взрослой стать.

А мелюзга шмыгнула носом. Почесала голой пяткой вторую ногу и вышла на аллею, помахивая красненькими туфельками.

В тот год ему исполнилось десять, и к девчонке, которая была еще дошколяркой, он сразу отнесся покровительственно, хоть и немножко свысока.

И первым делом спросил строго:

- Ты что это босиком по кустам лазишь? Давно ноги не занозила?

Девчонка снова шмыгнула носом и вместо ответа ткнула туфельками в сторону его сандалий. Подошвы сандалий были наполовину оторваны, и сандалии походили на ковш экскаватора, готовый загрести гору мусора. Впрочем, тогда, в конце двадцатых годов, он слыхом ни о каких таких экскаваторах не слыхивал и изменить ход разговора не позволил.

- Ты мне тут не тычь. Ты по делу отвечай, когда тебя старшие спрашивают. И делай, что тебе говорят. Оботри ноги-то о траву да обувку надень. А не то…

Что произойдет, если она срочно не обуется, Вета не узнала, потому что в этот самый момент Слава увидал две белокурые головенки, а затем и их обладателей, двух пацанят лет трех, не больше. Они жались к спине девочки и со страхом таращились на него, Славу, такого большого, сильного, грозного посреди безлюдного парка. Он хотел, как взрослый мужчина спросить: «А это что за клопы?» Но спрашивать не стал, это было б слишком глупо, ведь ясно же, что они младшие девочкины братья - близняшки. У всех троих волосы одинаково белокуры, только у девочки они были не так приметны в строгих косичках за большими атласными бантами, как в кудрях малышей. И глаза у всех троих большие и синие.

Девочка вздохнула, а близняшки разом, как по команде, заревели в голос. Недолго думая, завторила им и сестра.

- Сдурели, - растерялся и возмутился Слава. Чего испугались-то? Кого? Его? Да он взрослый уже. Ну почти что. Он боксом, между прочим, занимается. Будет он связываться с мелюзгой да с сопливой девчонкой.

Слава молча развернулся и пошел дальше своей дорогой, хлопая полуоторванными подошвами и не желая больше думать о пуганой троице в кустах. И забыл бы он них навсегда, если бы вскоре вновь не встретил девочку, и не на аллее парка, а недалеко от своего дома.

* * *

У Степки мать затеяла стирку, и вместо рыбалки друзья до обеда таскали ей воду. А к трем Слава твердо обещал матери быть дома. И не приди он вовремя, той всякие кошмары в голову полезут. И утонул он, и заблудился, и цыгане его украли. И заболеет еще к ночи на пару с бабушкой. Потому теперь он шел домой, сердито размахивая подобранной по дороге палкой и, как острым мечом вражеские головы, срубал ею головки ни в чем не повинным цветам.

И еле сумел остановить полет своего оружия, когда оно вместо цветочной корзинки едва не снесло с плеч белокурую головку девчонки. Та сидела среди белой кашки и была почти не видна за огромной черной папкой, которую поставила перед собой как щит.

- Ну ты!... – заорал мальчик и сам еще не придумал, как обозвать девчонку похлестче, а та кулачком утерла слезы, отчего ее лицо стало похоже на рожицу, нарисованную углем, и, тыкнув пальчиком на его ноги, заявила:

- А сандальки-то - целые.

Слава даже опешил от такой несуразности. Он ей про башку ее глупую, которая едва в траву не улетела, а она ему про его обувку.

- Какие такие сандальки?! – возмутился. – Ты зачем в траву прячешься, как комар?

- А зачем вчера в драных был, если целые есть? Или тебе сейчас купили? – спросила девочка, выбираясь на дорогу. Тут он ее узнал. По атласным бантикам и по вопросам, конечно. Кто б еще его про сандалии спрашивать стал?

- Вчера в футбол играли ну и… - И, не договорив, сам спросил с интересом: - А что это у тебя?

- Папка, - важно ответила девочка.

- Сам вижу, что папка, - буркнул Слава. Не понравилось ему, что такая мелюзга с ним важничает, будто знает больше, чем он. Но любопытство переселило досаду:

- Зачем такая-то? Здоровая и тонкая. У меня тоже листы есть для рисования.

- Не для рисования, а для нот, - ответила девочка терпеливо, как отвечают взрослые бестолковому ребенку. И стала отрывать от платьица колючки репейника. – Ой!

- Что? Укололась? Дай я.

Слава осторожно собрал с платьица колючки, искоса поглядывая на папку. Про ноты он, конечно, слыхал, но, честно говоря, совсем их не представлял. И среди его знакомых не было никого, кто бы занимался музыкой.

- А что ты тут делаешь? – спросил он, удивляясь, откуда девочка, которую он раньше никогда не видел, второй день попадается ему на пути возле его дома.

Девочка вопрос поняла по-своему. Вздохнула:

- Прячусь.

- От кого?!

- Тут мальчишки злые.

- Где тут?

- Во дворе, - и показала на двор Славы.

- А зачем ты ходишь в наш двор? К кому? У тебя здесь живет кто-то?

- Живет. Все живут. И я.

- Ты?! В нашем дворе?

- Да, - и снова заважничала: - У нас скоро… - чуть замялась, но все же выговорила без ошибки новое для себя слово: - новоселье.

Тут Слава вспомнил, что накануне мама разговаривала с бабушкой о новых соседях. К разговору не прислушивался, понял только, что вместо Кузьмичевых, которых почему-то вдруг не стало в доме, на верхнем этаже будут жить новые жильцы, что – тоже не понятно почему – вдруг приехали из другого города.

- Так ты в нашем доме теперь живешь?

- Я в нашем, - возразила девочка.

Слава конфликтовать не стал. Все же он старший. Да и в доме старожил. Он решил, что раз они соседи, надо знакомиться:

- Я Слава. А тебя как зовут?

- Вета.

- Вета? Разве это имя?

- Имя, - обиделась было девочка, но вздохнула и объяснила: - Света я. Ланина. – И тут же сама себя перебила, зачастила: - Но мама меня Ветой зовет. Говорит, я себя так звала. Ну когда маленькая была.

- А теперь большая?

- Большая. Я уже в школу иду.

- Ладно, - покладисто согласился Слава. – Если хочешь, я тебя тоже Ветой звать буду. А пацанов больше не бойся. Если кто задерется, ты так сразу и говори, мол, Славке пожалуюсь. Он вам всем морду расквасит. И братиков научи.

- Морда – слово плохое. Надо говорить лицо.

- Ладно. Говори: «Даст меж глаз». Все равно тебя больше никто не тронет. И братиков тоже. Вы теперь под моей защитой. Поняла?

- Поняла, - кивнула головкой Вета и вложила свою ручку в руку Славы.

* * *