1. Кап… Кап…

С земляного свода падали прозрачные капли воды, звонко ударяясь о дно грота.

- Плачет, - тягуче вздохнула Вета и добавила жалостливо: - И земля плачет.

Он рассмеялся:

- Напоить тебя родниковой водицей земля хочет, а ты "плачет, плачет". Посмотри, какой денек-то. Упоительный, как сказал бы Степка.

День, действительно, был изумительный. Листва блестела, умытая дождиком. На аллее, посыпанной красноватым песком, лучики солнца танцевали с тенями деревьев. На площадке над "Плачущим гротом" усаживался оркестр. Лязгали трубы и литавры.

Самих оркестрантов не видно. Только ноги. Ботинки. Сапоги. Ботинок почесался о сапог и пополз вниз. И тряханул его за плечо.

- Да иди ты! - Он грубо стряхнул ботинок. Глаза его сузились от гнева, и он наполнился такой лютой ненавистью, что ему самому стало страшно.

- Прости, дорогой, - шепнула Вета, и тотчас гнев истаял, а он почувствовал себя виноватым за свою злобу, что напугала его девочку. И застонал.

Вета коснулась прохладными губами его лба, и день вновь был чудесным, настроение прекрасным, и сам он добрый и веселый, и счастливый.

Губы Веты коснулись его уха.

- Проснись, Слава. Вячеслав Михайлович! Раненых привезли. Есть очень тяжелые. Оперировать надо срочно.

Он открыл глаза и огляделся, медленно возвращаясь в реальность.

Свод палатки. Мерный стук дождевых капель. И лицо Веры, его медсестры. Как всегда аккуратно причесанная, в белоснежном халате, она смотрела на него своими огромными карими глазами нежно, виновато и требовательно. Вид этой юной хрупкой женщины, что в аду умудрялась быть спокойной и опрятной, каждый раз действовал на него, как свежий морской ветерок посреди жестокого зноя, но сейчас он не хотел ее видеть. Он хотел назад, в сон, где жила Вета.

- Все готово. Ждем вас, - сказала Вера официально. С первых дней знакомства она молча провела незримую границу между их личными отношениями и службой, и никогда эту границу не переступала.

- Иду, - покладисто ответил Брагин, окончательно проснувшись, хотя просыпаться было жаль как никогда. Оперировать приходилось по несколько суток подряд, и, выкроив пару часов или несколько минут для сна, он проваливался в него, как в бездну, черную бездонную. Первый раз за последнее время он видел сон, и он не хотел с ним расставаться. Если бы сны можно было прокручивать вновь и вновь, заказывая себе их продолжение, подумал Вячеслав Михайлович и вскинул голову, отгоняя от себя все постороннее. И тотчас и лицо, и вся фигура его преобразились. Все мышцы натянулись, сгруппировались. Одним движением хирург поднялся с койки. Строго, даже сурово бросил медсестре через плечо: "Идемте!" - и вышел, резко откинув полог палатки.

                                                           ***

Вячеслав Михайлович Брагин нетвердой проходкой добрел до своей палатки и свалился на койку ничком, как падает на землю боец, тяжело раненный в спину.

Который час? Сколько времени он провел в операционной? Сколько осталось до рассвета, когда пойдет новый поток раненых?

Не было сил поднять руку и посмотреть на часы. Впрочем, часы скорей всего давно остановились, он не помнил, когда заводил их последний раз.

Сквозь тяжелое облако запахов крови и спирта проступил запах тушенки.

У его изголовья на тумбочке стоял котелок с кашей.

Он почувствовал, как голоден. Голоден до дурноты. Надо привстать, протянуть руку и поесть. Но рука не поднималась. А голову распирала боль, словно мозги набухли и разрывали череп.

Спать, спать… Все потом.

Он начал проваливаться в бездну, но застрял где-то на полпути. Тело спало, а мозг давил на виски награждениями из мыслей, образов и воспоминаний. Он застонал от боли и тут же в кромешном месиве из смертей и страданий выхватил легкий светлый облик Веты. Облик, именно облик. Нежное, безмятежное облачко.

И боль ослабла.

Он хотел рассмотреть Вету. Увидать ее губы, глаза, поворот головы, изгиб бедер. Но облачко то окутывало, обнимало его, и он не видел Веты, лишь ощущал на лбу ее ладони. То уплывало по траве утренним туманом, и волосы, пушистые золотистые волосы скрывали лицо Веты.

Облачко нырнуло в зеленую глубь парка, и из-за дерева высунулось чумазое личико девчонки.

2. Девчонке было лет семь. Мелюзга, - подумал он. - Еще, небось, и в школу не ходит, только собирается к осени взрослой стать.

А мелюзга шмыгнула носом. Почесала голой пяткой вторую ногу и вышла на аллею, помахивая красненькими туфельками.

В тот год ему исполнилось десять, и к девчонке, которая была еще дошколяркой, он сразу отнесся покровительственно, хоть и немножко свысока.

И первым делом спросил строго:

- Ты что это босиком по кустам лазишь? Давно ноги не занозила?

Девчонка снова шмыгнула носом и вместо ответа ткнула туфельками в сторону его сандалий. Подошвы сандалий были наполовину оторваны, и сандалии походили на ковш экскаватора, готовый загрести гору мусора. Впрочем, тогда, в конце двадцатых годов, он слыхом ни о каких таких экскаваторах не слыхивал и изменить ход разговора не позволил.

- Ты мне тут не тычь. Ты по делу отвечай, когда тебя старшие спрашивают. И делай, что тебе говорят. Оботри ноги-то о траву да обувку надень. А не то…

Что произойдет, если она срочно не обуется, Вета не узнала, потому что в этот самый момент Слава увидал две белокурые головенки, а затем и их обладателей, двух пацанят лет трех, не больше. Они жались к спине девочки и со страхом таращились на него, Славу, такого большого, сильного, грозного посреди безлюдного парка. Он хотел, как взрослый мужчина спросить: "А это что за клопы?" Но спрашивать не стал, это было б слишком глупо, ведь ясно же, что они младшие девочкины братья - близняшки. У всех троих волосы одинаково белокуры, только у девочки они были не так приметны в строгих косичках за большими атласными бантами, как в кудрях малышей. И глаза у всех троих большие и синие.

Девочка вздохнула, а близняшки разом, как по команде, заревели в голос. Недолго думая, завторила им и сестра.

- Сдурели, - растерялся и возмутился Слава. Чего испугались-то? Кого? Его? Да он взрослый уже. Ну почти что. Он боксом, между прочим, занимается. Будет он связываться с мелюзгой да с сопливой девчонкой.

Слава молча развернулся и пошел дальше своей дорогой, хлопая полуоторванными подошвами и не желая больше думать о пуганой троице в кустах. И забыл бы он них навсегда, если бы вскоре вновь не встретил девочку, и не на аллее парка, а недалеко от своего дома.

                                                           ***

У Степки мать затеяла стирку, и вместо рыбалки друзья до обеда таскали ей воду. А к трем Слава твердо обещал своей матери быть дома. И не приди он вовремя, той всякие кошмары в голову полезут. И утонул он, и заблудился, и цыгане его украли. И заболеет еще к ночи на пару с бабушкой. Потому теперь он шел домой, сердито размахивая подобранной по дороге палкой и, как острым мечом вражеские головы, срубал ею головки ни в чем не повинным цветам.

И еле сумел остановить полет своего оружия, когда оно вместо цветочной корзинки едва не снесло с плеч белокурую головку девчонки. Та сидела среди белой кашки и была почти не видна за огромной черной папкой, которую поставила перед собой как щит.

- Ну ты!... - заорал мальчик и сам еще не придумал, как обозвать девчонку похлестче, а та кулачком утерла слезы, отчего ее лицо стало похоже на рожицу, нарисованную углем, и, тыкнув пальчиком на его ноги, заявила:

- А сандальки-то - целые.

Слава даже опешил от такой несуразности. Он ей про башку ее глупую, которая едва в траву не улетела, а она ему про его обувь.

- Какие такие сандальки?! - возмутился. - Ты зачем в траву прячешься, как комар?

- А зачем вчера в драных был, если целые есть? Или тебе сейчас купили? - спросила девочка, выбираясь на дорогу. Тут он ее узнал. По атласным бантикам и по вопросам, конечно. Кто б еще его про сандалии спрашивать стал?

- Вчера в футбол играли ну и… - И, не договорив, сам спросил с интересом: - А что это у тебя?

- Папка, - важно ответила девочка.

- Сам вижу, что папка, - буркнул Слава. Не понравилось ему, что такая мелюзга с ним важничает, будто знает больше, чем он. Но любопытство переселило досаду:

- Зачем такая-то? Здоровая и тонкая. У меня тоже листы есть для рисования.

- Не для рисования, а для нот, - ответила девочка терпеливо, как отвечают взрослые бестолковому ребенку. И стала отрывать от платьица колючки репейника. - Ой!

- Что? Укололась? Дай я.

Слава осторожно собрал с платьица колючки, искоса поглядывая на папку. Про ноты он, конечно, слыхал, но, честно говоря, совсем их не представлял. И среди его знакомых не было никого, кто бы занимался музыкой.

- А что ты тут делаешь? - спросил он, удивляясь, откуда девочка, которую он раньше никогда не видел, второй день попадается ему на пути возле его дома.

Девочка вопрос поняла по-своему. Вздохнула:

- Прячусь.

- От кого?!

- Тут мальчишки злые.

- Где тут?

- Во дворе, - и показала на двор Славы.

- А зачем ты ходишь в наш двор? К кому? У тебя здесь живет кто-то?

- Живет. Все живут. И я.

- Ты?! В нашем дворе?

- Да, - и снова заважничала: - У нас скоро… - чуть замялась, но все же выговорила без ошибки новое для себя слово: - новоселье.

Тут Слава вспомнил, что накануне мама разговаривала с бабушкой о новых соседях. К разговору не прислушивался, понял только, что вместо Кузьмичевых, которых почему-то вдруг не стало в доме, на верхнем этаже будут жить новые жильцы, что - тоже не понятно почему - вдруг приехали из другого города.

- Так ты в нашем доме теперь живешь?

- Я в нашем, - возразила девочка.

Слава конфликтовать не стал. Все же он старший. Да и в доме старожил. Он решил, что раз они соседи, надо знакомиться:

- Я Слава. А тебя как зовут?

- Вета.

- Вета? Разве это имя?

- Имя, - обиделась было девочка, но вздохнула и объяснила: - Света я. Ланина. - И тут же сама себя перебила, зачастила: - Но мама меня Ветой зовет. Говорит, я себя так звала. Ну когда маленькая была.

- А теперь большая?

- Большая. Я уже в школу иду.

- Ладно, - покладисто согласился Слава. - Если хочешь, я тебя тоже Ветой звать буду. А пацанов больше не бойся. Если кто задерется, ты так сразу и говори, мол, Славке пожалуюсь. Он вам всем морду расквасит. И братиков научи.

- Морда - слово плохое. Надо говорить лицо.

- Ладно. Говори: "Даст между глаз". Все равно тебя больше никто не тронет. И братиков тоже. Вы теперь под моей защитой. Поняла?

- Поняла, - кивнула головкой Вета и вложила свою ручку в руку Славы.

                                                           ***

На лестнице пахло пирожками.

С трудом преодолевая крутые ступеньки, Светлана глотнула аппетитный воздух и шепнула: "Пирожки", - и на всякий случай добавила: "Наверное".

- Пирожки-пирожки, - заверил Слава. - Моя бабушка напекла.

- Вкусные?

- А то!

Он вставил ключ в замочную скважину и предложил:

- Заходи. Пирожки поедим.

Света потопталась в нерешительности. Уж очень она пирожки любила, но незнакомых взрослых побаивалась, да и у мамы разрешения не спросила.

- А с чем пирожки?

- Разные. И с мясом, и с капустой.

- А сладкие есть?

- Есть, конечно. Заходи.

Девочка бочком ступила в чужую прихожую и остановилась, испуганно прижав спинку к двери: из квартиры доносились сердитые голоса.

- Ругаются? - спросила шепотом.

- Да нет. Они так говорят.

И крикнул вглубь квартиры:

- Мы пришли. И хотим чаю с пирожками.

- Кто это мы? - строго спросил женский голос: - Ты со Степаном?

Второй голос улыбнулся:

- Вот и хорошо. А то мы уже заждались.

В прихожую вышла немолодая женщина, тыльной стороной руки поправляя упавшую на лицо серебристую прядь волос.

И тихонько засмеялась. Бросила через плечо:

- Ната, ты иди посмотри, кто к нам в гости пришел.

И повернулась к Славе:

- И кто же этот ангелок? Что же ты нас не представишь?

- Это бабушка моя. Марья Васильевна. А это Вета. Ну Света. Она теперь в нашем подъезде живет.

- Что же ты к двери жмешься? Мы тебе рады. Заходи. Сейчас чай будем пить. Ты пирожки любишь?

Светлана кивнула головкой. И осмелев, молвила: "Сладкие".

Марья Васильевна снова засмеялась тихонько. Хотела что-то сказать, но в прихожую вышла вторая женщина, высокая, красивая, с пышными темными волосами.

- И кого ты привел, сын? Здравствуй, девочка. Ты кто?

- Это наша новая соседка, Веточка, - за нее ответила Марья Васильевна. - А это мама Славы, Наталья Петровна.

Света снова прижалась к двери спиной, но бабушка Славы обняла ее за плечики и подтолкнула внутрь квартиры:

- Идите руки мойте, и будем пить чай.

- У тебя мама сердитая, - тихонько сказала Вета возле раковины, и губки ее дрогнули. - И строгая.

- Нет, не сердитая. И строгая не очень. Просто она училка, а училки все так говорят.

Глазки девочки расширились: она очень хотела пойти в школу, а в школе оказывается так страшно.

- Ну? Помыла? Идем. Ничего она не страшная. Сама сейчас увидишь.

За столом девочка все поглядывала на Славину маму: а вдруг она будет ее учительницей? Но Наталья Петровна ее не ругала, замечаний не делала, а спрашивала, как ей нравится в новом городе, да откуда она приехала, как зовут братиков и кем работают родители.

Светлана осмелела и рассказала, что приехала она из Омска, что там ей нравилось, и здесь тоже нравится, вот только мальчишки здесь злые, то бантики развяжут, то за папку дергают, но теперь она их не боится, потому что теперь она дружит со Славой. Еще рассказала, что братиков зовут Тёма и Дора. А папа у нее военный. Мама хорошая и добрая и сейчас всегда дома. И все у них хорошо. Вот только очень жаль, что у нее нет бабушки. Нет, есть, но далеко очень.

- И что это за прелестное создание появилось в нашем доме? - басовито спросили за спиной.

Светлана испугалась и притихла. Марья Васильевна засуетилась:

- Пойду чай подогрею.

Наталья Петровна встревожилась:

- Ты почему так рано? Не заболел?

А Славка вскочил из-за стола, опрокинув стул:

- Папка!

- Ну знакомь меня со своей невестой, - к столу подошел мужчина. Был он высокий, широкоплечий, с копной соломенных волос. Вот только надет на нем был не китель, а пиджак, а Светлане казалось, что папы всегда бывают в военной форме, и она поглядывала на Славиного отца с любопытством и недоверием, словно сомневалась, что он настоящий.

- Я - Михаил Платонович, а для красивых девочек просто дядя Миша. А как тебя зовут, небесное создание?

От таких слов Света смешалась и молчала. Она понятия не имела, что значит "создание", и почему она, Света, вдруг стала "небесной".

Выручила ее Славина мама:

- Не смущай девочку. Мой руки и садись с нами чай пить, - говорила, а сама шла за мужем в коридор. - Почему ты так рано? Случилось что?

- Да мы сегодня… - отвечал Михаил Платонович, и голос его стал серьезен. Но зашумела вода из-под крана и заглушила голоса Славиных родителей.

- Возьми еще этот пирожок, он с яблоками. Любишь с яблоками? - Мария Васильевна продолжала потчевать гостью.

- Люблю. Но не хочется больше.

- Наелась, значит? Ну и хорошо. А вот эти я тебе сейчас с собой заверну, дома всех угостишь. Здесь сладенькие, братикам ну и тебе. А в этом кульке - с мясом и капустой, маму с папой угостишь.

- Ну пойдем, я тебе свое лото покажу, - поднялся из-за стола Слава. - И марки. А хочешь, я тебя в шашки играть научу?

- А мама знает, что ты здесь? - от дверей спросила Наталья Петровна, и голос ее снова был очень строг.

- Нет, - растерялась Света. Она совсем забыла, что пошла в гости, не спросив разрешения у мамы.

- Иди-ка ты домой, девочка. Мама твоя уже места себе не находит, куда ее дочка пропала. В гости к нам приходи, мы тебе всегда будем рады, но маму предупреждай обязательно. Я проверю. Поняла?

Света только головкой кивнула в ответ. Она и сама разволновалась: что-то ей сейчас ее мама скажет. Накажет, может быть.

Она вышла на лестничную клетку и нос к носу столкнулась с двумя парнями, забияками. Один из них тотчас потянул руку, чтобы выхватить у нее свертки с пирожками, но второй толкнул его в бок и показал кулак.

- Ты чё? - возмутился первый забияка.

- А ты чё? Хочешь, чтобы Славка харю разбил?

Тут и первый сообразил, из какой квартиры вышла девочка. Оба парня кубарем скатились с лестницы и оттуда прокричали: "Жених и невеста, тили-тили тесто!".

Светлана еще не знала, что такое "жених и невеста" и причем здесь "тесто", только поняла, что мальчишки дразнятся, но еще она поняла, что они ее и пальцем больше не тронут, потому что она теперь под Славиной защитой.

Copyright © 2000 О.Туманова All Right Reserved

Создание сайта: октябрь 2000